– Знаю, – откликнулась Татьяна и неприязненно посмотрела на меня. – Не моя беда, что она неженка и дитятю свою накормить не может.

– Танька! – в голосе второй звучало предупреждение.

– А что Танька? Я мещанка, а не ейная крепостная. Прислуживать не должная. Ты меня, Матрёна, не неволь.

– Баре, мещане – а всё человеки, – философски отозвалась Матрёна.

Они переговаривались и обсуждали, словно не замечая, что мы сидим рядом и всё слышим.

– Уважаемые, не надо спорить, я не гордая. Если каша готова, сама положу ребёнку и тарелку вымыть могу, если скажете, где воды взять.

Женщины переглянулись. Затем Матрёна поставила таз и вытерла руки о подол, глядя на напарницу. Видимо, это было каким-то сигналом, потому что Татьяна, демонстративно цокнув языком, сняла с котла крышку. Взяв одну миску из стопки, шлёпнула туда каши, бросила деревянную ложку и сунула мне.

Её движения были резкими, шумными, от неё веяло раздражением. Если бы я не поспешила перехватить миску, она шлёпнулась бы на землю.

Сама Татьяна, с грохотом опустив крышку обратно, ушла от костра. Проследив за ней взглядом, я протянула миску Мари.

– Я что-то сделала не так? – поинтересовалась у Матрёны, вернувшейся к своему тазу.

– Всё так, барынька, всё так, не в тебе дело. Подругу мою барин один обманул. Всё песни о любви пел, а сам женатый оказался. Так супружница евоная Таньку нагайкой отхлестала и не посмотрела, что вольная она. Таперича Танька больно господ не любит. Обиду затаила.

– Так я-то тут при чём? Я сегодня подругу вашу впервые увидела.

– Вы, барынька, на неё не серчайте. Она ж обиженная, вот обиду свою и сеет, – Матрёна меланхолично пожала плечами. – Вы лучше кашку кушайте, пока остальные не поднялись. Сейчас понабегут, вмиг котёл опустеет. А вы обе вона какие тонюсенькие, что тростиночки. Вама кушать хорошо надобно.

– Спасибо, Матрёна, – я посмотрела на Мари, которая не решалась приступить к еде. – Давай ешь, и пойдём к Васе. Как раз доктор проснётся.

– Привезли кого? – поинтересовалась Матрёна.

– Горничную мою французы обидели, – поделилась я. – Надеюсь, доктор сумеет ей помочь.

– Горничную? – удивилась женщина. – Никак крепостную?

– Какая разница?! – разозлилась я. – Вы сами только что сказали, что мы все люди. А Василиса – единственная из всех моих крестьян, кто выжил.

Матрёна хоть и была поприветливее своей подруги, однако так же зациклена на сословиях.

– Вона как, – только и произнесла женщина на мою гневную отповедь.

Мари протянула мне ложку с кашей.

– Попробуй, – велела малявка.

Я улыбнулась. Маруся знала, как меня отвлечь. Придерживая ложку, попробовала кашу. Она была пустой, без мяса, но в меру подсоленной. И поэтому вполне съедобной.

– Вкусно? – поинтересовалась малявка.

Я кивнула.

– Особенно из твоих рук.

Мари просияла и продолжила уплетать завтрак. А я порадовалась хорошему аппетиту малышки. Ведь могла бы капризничать и требовать деликатесов. Но, как видно, девочку воспитывали в скромности. Несмотря на то, что гувернантка была француженкой.

Я заметила, что Матрёна за нами наблюдает с грустной улыбкой.

– Хорошо, когда детки рядом, – пояснила она. – Я со своими-то с лета не виделась. Поехала сестре помочь, а тут хранцузы эти проклятущие напали. Чего им дома не сиделось?

Она вздохнула. Я не стала объяснять, что Мари не моя дочь. Сейчас это было ни к чему.

– А где ваши дети? – поддержала разговор.

– В Дорогобуже, с отцом. Одноногий он, вот и решили, что лучше мне ехать, сподручней-то при двоих ногах.

Я не стала спрашивать, что случилось с её мужем. Однако Матрёна и сама объяснила.

– Бревном придавило, когда мост строили. Доктор был не чета нашему, – она кивнула вглубь обоза. – Чего с рабочим возиться? Их там вона сколько ещё. Ну и отнял ногу. Так мой Кузьма не спился, как иные, пошёл подмастерьем к сапожнику. Дед Игнат уже старый был, а дело передать некому. Ну и взял мово Кузьму. Теперь уже сам сапоги тачает – загляденье.

В голосе женщины звучала гордость за своего мужа.

– А твой папка где? – переключилась она на Мари.

Та пожала плечами, не отрываясь от каши.

– Мы не знаем, где он, но надеемся отыскать, – пояснила я, добавив неожиданно для себя: – Он – офицер.

– А-а, служит, значит, отечеству. Хранцузов гонит восвояси. Найдётся папка ваш, обязательно найдётся.

– Спасибо, – я растрогалась. – Надеюсь, с вашим мужем и детьми тоже всё хорошо. И вы скоро встретитесь.

– Встретимся, куды деваться.

К костру вернулась Татьяна, принеся с собой неловкость.

Мы замолчали. Только малявка ела кашу, иногда делясь со мной.

– Вона доктор идёт, – кивнула Матрёна.

Я проследила за её взглядом и увидела высокого грузного мужчину с седыми волосами. За ним спешила медсестра и что-то говорила прямо на ходу.

– Я всё, – сообщила Мари, протягивая мне миску.

– Спасибо за кашу, – обратилась я к женщинам, – где можно вымыть посуду?

– Давай, – Татьяна выхватила миску у меня из рук. – Сама вымою.

Я не стала спорить, поблагодарила ещё раз и, взяв Машу за руку, поспешила за врачом.

Кажется, пробуждение доктора послужило сигналом и для остального лагеря. Всё вдруг оживилось, задвигалось, даже людей стало раза в полтора больше, чем показалась сначала.

Большинство спешило к костру, двигаясь нам навстречу. Мы с Мари оказались на пути потока, иногда с трудом избегая столкновения. Нас словно бы не замечали, даже как досадную помеху. Приходилось отскакивать или прижиматься к телеге.

– Куда они? – спросила малявка, провожая людей взглядом.

– На завтрак, – ответила я. – Помнишь, Матрёна сказала, чтобы мы поели до того, как остальные проснутся? Думаю, именно это она и имела в виду.

Мари замолчала, размышляя над моими словами. А я дождалась, когда путь освободится и, выйдя из-за телеги, продолжила преследовать доктора.

Догнать его оказалось не сложно. Он останавливался у каждой телеги, осматривал больных, делал замечания, которые медсестра записывала в потрёпанную книжицу.

Я старалась держаться неподалёку и ждала, когда они доберутся до Васи, чтобы подойти. Однако доктор заметил нас раньше, бросив случайный взгляд в нашу сторону.

– А это ещё кто? – произнёс он вслух.

– Девку крепостную барыня привезла, надругались над ей, – пояснила медсестра.

– Новенькая, – уточнил доктор.

– Часа два как привезли.

И снова обо мне говорили в моём присутствии. Кажется, я уже начала привыкать к подобному.

– Да вон она, с краю, – они как раз дошли до телеги, на которой лежала Вася, и я решила, что пора присоединиться.

– Доброе утро, меня зовут Екатерина Павловна Повалишина, – представилась я полным именем. Раз уж меня тут зовут барыней, буду соответствовать.

Доктор окинул меня взглядом, заметившим и малявку, жавшуюся ко мне, и наши белые, нелепые в лесном лагере одеяния.

– Мирон Потапыч Петухов, – склонил голову доктор. – Ну-с, а теперь рассказывайте, что случилось с вашей служанкой.

– В общем-то, ваша помощница почти всё сказала. Мы пережили нападение французов, точнее – только мы и пережили. Я надеюсь, что вы поможете Василисе. Она была не в себе после нападения, почти ни на что не реагировала, а затем её ещё и порезало осколками стекла.

– Хм, – слушая меня, доктор Петухов уже склонился над Василисой.

Проверил пульс на запястье, затем приложил ухо к её груди, слушая сердце, по очереди приподнял оба века, осмотрел рану, заштопанную партизанским лекарем. Я почти не дышала, наблюдая за осмотром.

Хмыканье доктора почти после каждой манипуляции заставляло нервничать. Что значит это его многозначительное «хм». Всё плохо? Или могло быть хуже? Или на удивление хорошо?

Наконец он снова накрыл Васю старой рогожкой.

– Как она, Мирон Потапыч? – я не вытерпела долгого молчания.