Лицо Юкая покрывала пепельная бледность. Мастер угрюмо вздохнул. Приподняв безвольную руку, он взгромоздил ее на свое плечо и с усилием приподнял тяжелое тело императора, помогая встать.

— Правитель имеет полное право вспылить и нарезать послов на тысячу маленьких кусочков, — тяжело отдуваясь, пробормотал он и потянул Юкая за трон. — Однако после этого он не имеет права сидеть и страдать, наматывая сопли на кулак. В таком виде тебе лучше не показываться. Принесу я твой меч, не переживай. И перебирай ногами, богами прошу, я же спину надорву!

Скрытая за гобеленом дверь мягко отъехала в сторону, открывая проход.

— Ло, — негромко позвал Юкай, тяжело опираясь на хрупкого министра. Звук разносился по потайному ходу глухо и будто застревал между стен, стихая; пахло пылью и жженым маслом. — Я помню, каким ты был раньше. Человечности в тебе не было ни капли. Почему ты изменился?

— Тебе от переутомления мерещится всякое, — фыркнул Мастер и тяжело перевел дух.

— Ты избегал людей, — продолжил Юкай. Цепляясь за проем, он почти выпал в комнату, удерживаемый от падения только железной хваткой тонких бледных рук, но даже это не заставило его замолчать. — Но стал совсем другим. Что случилось?

— Ты только что разрубил шестерых послов, просто выйдя из себя, а тебя интересует моя человечность? — Мастер помог ему добраться до постели, безо всякой заботы толкнул его на одеяла и возмущенно развел руками.

Юкай с облегчением закрыл глаза и едва заметно улыбнулся.

В комнате царил полумрак; с недавних пор император разлюбил солнечный свет. Огромную постель Ду Цзыяна заменили, поставив низкую и неширокую. Сквозняк парусами надувал тяжелые шторы над настежь раскрытыми окнами, и внутрь пробралось влажное предчувствие близкой зимы.

— И все-таки я должен знать. Больше мне не на кого рассчитывать, кроме тебя. Ты был равнодушным и полным высокомерия, теперь же сочувствуешь слепым музыкантам, помогаешь мне добраться до покоев и ночами выискиваешь способы пополнить казну.

— Кто-то должен всем этим заниматься. — Господин Ло оскорбленно выпрямился и поправил съехавшие одежды. — Избегать людей — не самая плохая тактика.

— А теперь ты решил открыться миру?

— Умершие не боятся смерти. — Губы Мастера тронула ухмылка, в которой поровну было злости и боли. — Теперь самое страшное уже произошло, и больше мне нет никакого смысла прятаться. Сейчас я принесу вашу демонами проклятую железку. Прошу, заведите наложницу или этого мальчика-музыканта приблизьте. Пусть играет вам колыбельные. Кота заведите и гладьте. Не нервничайте, слуги не успевают закапывать последствия вашего дурного настроения.

— Раз Мастер перешел на «вы», значит, о личном больше говорить не собирается. — Юкай вздохнул и перевернулся на бок. — Раньше я ощущал их влияние. Они были чем-то извне, застрявшим в моей голове. Теперь же просто вспышка ослепительного пламени — и что-то уже произошло, о чем я обычно сожалею.

— Думаю, Сибай нам этого не спустит. Попытается не спустить. Не самое удачное время. Ваши варвары, которым вы отдали земли, — они не могут спутаться с сибайцами и ударить нам в спину?

— Нет, — коротко отозвался Юкай. — Они не предадут. Никогда.

— Магический договор? — деловито уточнил Мастер. Глаза его в полумраке блеснули, как глаза большой встревоженной кошки.

Юкай кивнул.

— Иногда я даже рад, что вы настолько сведущи в некоторых вопросах. Приходится тратить куда меньше слов.

— Был бы я несведущ, вы бы уже погрязли в глупейших ситуациях, — фыркнул Ло Чжоу. — А слова пока, по счастью, бесплатны, хотя от вас все равно лишнего не дождешься. Какого рода договор?

— Клятва мечу. Если кто-то посмеет пойти против меня, все их души разом окажутся в моем распоряжении. — Юкай сонно протер глаза. Императорский венец свалился на подушки и скатился на постель.

— И они об этом знают? — Мастер сложил руки за спиной и наклонил голову к плечу.

— Знают, — равнодушно отозвался Юкай. — Только вот верят ли?

Осенние дни пролетали стремительно. Время ускорялось, солнце катилось и скрывалось за горизонтом так быстро, будто само нахождение в небе доставляло ему беспокойство. Ледяное дыхание гор выстуживало деревья и желтую траву, готовя к будущим морозам.

Кот зажег свечу еще засветло. Ночь обрушивалась всегда внезапно, словно деревню кто-то накрывал большим тазом с дырявым дном. В прорехах этих сквозило холодное звездное пламя и чужой ветер, и небо казалось слишком близким и твердым на ощупь.

Все в этом мире казалось ему твердым и недобрым, противящимся человеческому присутствию.

Раньше Кот любил осень. С ней не было связано никаких пугающих событий, воздух становился свежее, а листья раскрашивались в такие цвета, что смотреть одно удовольствие, — словом, ничего плохого в этой поре не было. Теперь же осень означала гибель старого и начало нового.

Ровно год прошел с тех пор, как растерянная, не осознающая себя душа попала сюда и принялась неловко обживать чужое незнакомое тело; оно было таким крошечным и непривычным, что рослому парню пришлось заново вспоминать, что такое детство. Коту хотелось думать, что душа его была похожа на души в фильмах: яркий шар цветного света с длинным хвостом, как у кометы, или хотя бы расплывчатый призрак, сохранивший человеческие черты.

Если что-то и должно выглядеть чудесным, то это непременно душа.

Оставаться в тишине он больше не мог. Еще в деревне репутация безумца берегла его от лишних разговоров, да и коты нечасто общались между собой, предпочитая издавать невнятные звуки на грани рычания и мяуканья. Казалось, в этом отражалось их стремительное одичание. Здесь, в горах, тишины было намного больше, чем в наполненных шорохами лесах. Она давила на уши, и Кот попытался было напеть какую-нибудь мелодию, но от этого становилось еще страшнее. Хрипловатый голос в опустевшем доме звучал чуждо и немного безумно, а еще мерещились глухие шаги на крыльце, и Кот настороженно замолкал, чутко поводя ушами.

Прежнее одиночество теперь казалось ему детским и наивным. Какая разница, был ли он помехой для родителей? По крайней мере, родители все еще существовали, пусть и жили далеко. Существовали и друзья, приятели и соседи и еще сотни людей, с которыми Кот виделся ежедневно, даже не зная их имен.

Никто из них не желал ему зла. Никто не держал в кармане ножа.

За последний год Кот прожил столько жизней, что иногда чувствовал себя старым и слишком далеким от того девятнадцатилетнего парня, каким погиб по нелепой случайности. Не время дает тебе опыт, а испытания; заставляют повзрослеть и измениться вовсе не годы, а несколько мучительных бессонных ночей, в которых ты до крика одинок и растерян.

Тела вообще стоят немного, раз уж их можно заменить. Как и годы, прожитые телами, но не затронувшие душу.

Какое-то время он думал, что новая жизнь была чудом. Потом начал думать о том, что после смерти и должна быть другая жизнь, снова и снова — просто по какой-то ошибке он не потерял память о предыдущей и попал не в новорожденного, а в ожившую мечту маньяка. Глупое тело, с которым нельзя было приближаться к людям. Неспокойный разум, который по-прежнему искал кого-то близкого. Бестолковая жизнь, которая наградила его алой меткой.

Подростковая хрупкость, наивные глаза, пушистые кошачьи уши и хвост навевали не самые приятные мысли о том, кто и для чего вырастил такую расу. Немного позже оказалось, что в целом его догадка была верна. Раб, созданный для служения и удовольствия, смешная плюшевая игрушка для тех, кто сможет ее себе позволить. Кукла, которая никогда не бросит хозяина; кукла, сердце которой остановится одновременно с последним ударом сердца ее владельца.