— Когда Аглая Филипповна пригласила вас к себе?

— Примерно две недели назад. Прислала записку со своей горничной.

— Вы были знакомы с ней прежде?

— Помилуйте, Александр Дмитриевич, — всплескивает руками журналист, — кто в этом городе не знает Левицкого? Покажите мне такого человека!

— Стало быть, вас не удивило ее приглашение?

Журналист колеблется, а потом неохотно признает:

— Как же не удивиться… Сама прима «Декаданса» вдруг снизошла… Все же лично мы не были друг другу представлены.

— Записка с приглашением сохранилась?

— Висит в рамочке в моем кабинете.

— Хорошо, передадите потом моим людям.

— Только с возвратом, с возвратом, — капризничает Левицкий. — Она мне дорога как память о своих свершениях!

Архаров, по мнению Анны, проявляет просто чудеса терпения и только кивает.

— Что же случилось вчера?

— Я пришел ровно к десяти, как и договаривались. Долго звонил и даже стучал, но мне никто не открыл. Однако дверь оказалась незапертой. Я вошел в особняк и никого не обнаружил на первом этаже.

— И тогда вы поднялись в спальню.

— И тогда я поднялся в спальню… Вы знаете, как было сложно пробраться по всем этим лилиям, чтобы не натоптать? Какая изощренная фантазия…

— Вы как будто восхищаетесь убийцей.

— Сенсации — вот что меня восхищает, — напыщенно возражает Левицкий. — Но я выполнил свой долг, выполнил! Отправил в полицию мальчишку с запиской.

— После того как сделали снимки.

— Ну разумеется, Александр Дмитриевич.

— Когда вы поднялись в спальню, — вмешивается Анна, — мелодия в механическом сердце играла?

— Да, да, — энергично подтверждает Левицкий. — Та навязчивая песенка… ну ее этим летом повсюду исполняли… — он щелкает пальцами, вспоминая ритм. — «Звездные ночи, волны любви»… Или что-то такое.

— Вы не вынимали сердце и не заводили его заново?

— Да вы что!.. — Левицкий округляет глаза, и тут же хитро прищуривается. — Неужели та самая легендарная Анна Аристова? Рад знакомству, очень рад! Я ведь всю вашу биографию едва не наизусть выучил…

— Да неужели? — холодеет она.

Архаров несколько минут смотрит на него безо всякого выражения. Потом небрежно спрашивает:

— Григорий Сергеевич, кажется, вы намеревались встретить нашего гостя со всеми почестями, на которые только способен отдел СТО?

— Как без почестей, Александр Дмитриевич, — насмешливо откликается Прохоров.

— Тогда забирайте. Пусть посидит в камере до выяснения всех обстоятельств.

— Как в камеру? — противно визжит Левицкий, и этот высокий, крайне неприятный звук выводит Анну из оцепенения.

Пусть посидит, мстительно радуется она, за то, что устроил ей такое тяжелое утро.

Успокоиться никак не выходит. Анна спускается вниз, удивляясь тому, что суббота в конторе такая же бурливая, как и остальные дни. Ей отчего-то думалось, что пока она у инженера Мельникова, жизнь здесь замирает. Но нет, дежурный Сема на своем посту, и снуют туда-сюда жандармы, и Бардасов забирает Петю на какое-то преступление, и в комнате посетителей кто-то крикливо жалуется на то, что купил неисправный автоматон.

Излюбленное убежище — красная лаборатория — как и прежде становится настоящим островком тишины. Анна понимает, что не в состоянии ехать к Мельникову, не сегодня. Ей надо закончить со снимками, чтобы окончательно пережить все потрясения.

Она проявляет их, снова любуясь мрачной красотой Вересковой, а мысли бродят по стылому кругу. Наверное, она никогда не перестанет ждать обвинений в свой адрес. Неужели когда-то было иначе? Неужели когда-то она высоко держала голову и не боялась новых ударов?

Медленно проступают очертания лилий на бумаге, Анна смотрит на них и думает о том, что — все же, все же! — ни за что на свете не желала бы снова оказаться двадцатилетней. Той девочки, которая теряла себя от любви, больше нет.

И никогда, дай бог, не будет.

Медников чаевничает с Голубевым и Началовой, когда она выходит из своей каморки.

— Ну наконец-то, Анна Владимировна, — радуется он. — Как удачно, что сегодня вы пришли в контору. Я уж думал ехать за вами к инженеру Мельникову, чтобы забрать вас с собой.

— Собираетесь к братьям Беловым? — догадывается она.

— И вы нужны мне рядом.

— Конечно, нужна, — уныло ворчит Анна. У нее совершенно не осталось сил куда-то нестись и разговаривать с незнакомыми людьми. Сдерживая желание снова запереться в красной каморке, она пытается взять себя в руки. Медников так увлечен, она ни за что не станет сбивать его запал.

— Но прежде выпейте чашку чая, — вмешивается Началова.

Анна замирает, растерянно глядя на машинистку. Кажется, она уже видела сегодня эти кружева и слышала это предложение.

Ах да, в кабинете Архарова.

— А вы рано приходите на службу, Ксения Николаевна, — запоздало удивляется Анна, принимая у Голубева чашку.

— Все ради Александра Дмитриевича, — с улыбкой отвечает Началова. — Коли ему так уж хочется поймать Ширмоху, значит мне стоит найти в архивах хоть какие-то зацепки. А вам лучше, Анна Владимировна? Утром на вас лица не было.

— Взволновалась, увидев снимки в газетах, — поясняет Голубев. — Экий подлец этот Левицкий. Подлец и проныра.

— Анна Владимировна, неужели вы всегда в минуты волнения бежите прямиком к Александру Дмитриевичу? — с прежней улыбкой спрашивает Началова.

Этот вопрос застает ее врасплох, потому что ответ на него таится в самых странных поступках: от укуса до сорванных пуговиц. Там, где размываются границы разумного и остается только необузданность, — там ее ждет Архаров. С неизменно открытыми настежь дверями.

— Так ведь и я сразу к Александру Дмитриевичу, — невинно сообщает Медников, — правда, опоздал на Левицкого, поздновато мне Сема про газеты сообщил. Все никак не привыкну, что в Петербурге день начинается со свежей прессы… А теперь Григорий Сергеевич заперся с этим писакой в допросной, поди доберись!

— Не переживайте, Юрий Анатольевич, этот франт вам пока не по плечу, — искренне сочувствует ему Анна. — Дайте себе время освоиться, а Прохорову — отвести душу.

— У каждого из нас свой зуб на Левицкого, — вздыхает Голубев. — Он ведь, считайте, с самого дня основания отдела вокруг крутится и не упускает случая цапнуть посильнее. Бардасову в прошлый раз досталось за кредитные автоматоны! А уж сколько помоев на меня вылили, когда Ваську арестовали… Я бы этого писаку голыми руками придушил! — с неожиданным гневом заключает он.

— Как вы можете так рассуждать, — ахает Началова, — поди Левицкому тоже на кусок хлеба заработать надобно…

— А вот погодите, голубушка, покуда он и до вас доберется, — огрызается Голубев с язвительностью, о которой Анна и забыла уже.

— Ну я постараюсь никому не давать повода для критики, — пожимает плечами та. — Это ведь не так уж и сложно, если ты исполнительная машинистка.

Голубев горбится и молча уходит к своему верстаку, но даже его спина выглядит обиженной.

Ветер такой, что едва не сбивает с ног. Волосы то и дело падают на лицо, лезут в глаза и рот. Без платка холодно, и Медников бесцеремонно натягивает ей на макушку свою суконную фуражку.

Они стоят перед тяжелой деревянной вывеской, такой нарядной и огромной, что она выглядит бесстыдной даже на оживленной торговой улице.

«БРАТЬЯ БЕЛОВЫ, — буквально кричит эта вывеска, — ТУЛЬСКИЕ МАСТЕРА».

Ниже, ненамного мельче: «Ювелирное и механическое заведение».

И еще ниже, опять крупно, нагло: «БЕРЕМ ДОРОГО, ДЕЛАЕМ НА ВЕКА».

— Выскочки, — тут же определяет их Анна и первая смеется над своим столичным снобизмом.

— Давайте посмотрим на них поближе, — решительно заявляет Медников и тащит Анну за собой, преодолевая порывы ветра.

Внутри их встречает блестящий автоматон с караваем в латунных руках. Эта нелепица на грани безвкусицы порождает новые смешки.