— И сама не знаю, — признается тоскливо. — Меня тянет увериться, что всë это из-за аудиенции, потому что иных разумных объяснений нет.

— Всë это? — он сначала хмурится с недоумением, а потом соображает и уже хмурится иначе, с некой грустью. Анна следит за перетеканием хмуростей из одной в другую и думает, что ни за одним другим человеком не наблюдала так внимательно и напряженно.

Архаров садится на ее верстак, едва не напоровшись брючиной на циркуль, и уточняет очень спокойно:

— При чем тут аудиенция?

— Отец войдет в силу, и связь с ним станет еще выгоднее. Связь через дочь.

— Если Владимир Петрович получит проект, никакой выгоды для моего отдела в том не будет. У него просто не останется времени на оборудование для нас. Одно дело — скучающий без военных заказов Аристов, и совсем другое — горящий грандиозной идеей.

— Одно дело опальный Аристов, и совсем другое — обласканный, — упрямится она.

— Я одного не пойму: ты мне руку и сердце сейчас предлагаешь?

Анна смотрит на него во все глаза и тщетно пытается осмыслить ход его рассуждений:

— Это ты как такое вывел?

— Обласканный Аристов мне выгоден только в качестве тестя, а никак не отца любовницы.

— Как тебе удается выглядеть разумным человеком, будучи совершенно сумасшедшим? — поражается она. — Саш, давай сначала, пока мы не потерялись в диких гипотезах.

— Мне надеть все эти ремни для достоверности?

Она подходит к нему ближе. Не настолько, чтобы пришлось отпрыгивать, если кто-то войдет, но настолько, чтобы хорошо видеть выражение глаз.

— Сегодня я представил тебя к официальной благодарности и денежному вознаграждению — за помощь в раскрытии преступной богадельни, — весомо сообщает Архаров.

— И большое вознаграждение?

— Сто рублей, кажется… Но дело не в деньгах. Еще несколько благодарностей — и награда. А потом уж и ходатайство о снятии судимости.

— Я так сильно верю в тебя, но совершенно тебе не доверяю, — вырывается у нее.

Он как будто точно знает, о чем она говорит.

— Да ведь и я за тобой филеров приставил не от большого доверия, — отвечает меланхолично.

Анна кивает.

Они, наверное, на равных тут — оба осторожничают, но оба снова и снова ходят друг за другом по пятам. Она сама столько раз врывалась в его дом без всякого приглашения! Просто втолкнула себя в его жизнь. Куда было деваться бедному мужчине.

— Будет совершенно неприлично, если я приглашу тебя к нам на ужин? — неуверенно предлагает она. — Зина обещала сегодня щи.

Это что-то совсем другое в их запутанных отношениях, и Архаров медлит с ответом, не успевая за ее маневрами.

— Мне не терпится обсудить с тобой дело Курицына, — добавляет она приличную причину.

Архаров смеется:

— Что за женщина мне досталась… Ань, кажется, нынче я совершенно не в силах тебе отказать. Только позволь написать отцу, а то он с ума сходит в ожидании. Полагаю, он найдет ужин в приятной компании чрезвычайно заманчивым.

— Не многовато ли для него двух преступниц за раз?

— Уверен, он очаруется.

Однако покинуть контору они не успевают — в холле их перехватывает Медников.

— Александр Дмитриевич, какое счастье, что я успел вас застать, — он бросается шефу буквально наперерез.

Лицо у Архаров кислеет.

— Уверены в этом, Юрий Анатольевич? — холодно спрашивает он.

Но взбудораженный сыщик его интонаций не ловит.

— Я ведь нашел!

И Медников размахивает какими-то бумагами.

— Это по делу Курицына? — вклинивается Анна и очень сожалеет в эту минуту о том, что сыщики не спешат делиться с механиками своими открытиями. Уж они-то наверняка знают куда больше!

Обычно ее подобное положение дел нисколько не задевает, у каждого своя работа, но Курицын цепляет по-живому, остро.

Нет, она не чувствует своего родства с ним — скорее, несчастный выступает воплощением злого рока. Человек ведь совершенно не предполагал, как трагично сложится его судьба, когда претендовал на место учителя танцев.

Можно ли сопротивляться безжалостному натиску несчастий, или куда разумнее подчиниться стихии и надеяться на чудо?

— По нему, родимому, — кивает Медников и с таким нетерпением смотрит на Архарова, что сразу понятно: он нарыл нечто важное. Ответит ли на вопросы Анны или уединится с Архаровым в кабинетах? Нет, тут лучше наверняка.

— Юрий Анатольевич, — медово тянет она. — А вы поди проголодались? Мне удалось заманить Александра Дмитриевича к нам на ужин, так не изволите ли составить компанию?

Глаза у Архарова чуть темнеют, да и только.

— Я отправлю Митьку с запиской к отцу, — бросает он и отходит.

А вот Медников растерян, но еще и совсем по-детски растроган.

— Правда, Анна Владимировна? — лепечет он. — Я, конечно, сочту за честь… Знали бы вы, — с обескураживающей открытостью вдруг признается он, — как суров ко мне Петербург. В Воронеже все казалось куда проще, понятнее. А тут и люди будто другие… Да еще эта сырость, этот пронизывающий холод!

Анне не очень интересны его жалобы, ее интересует только содержимое бумажек, но она слушает с пониманием. Не так давно и ее Петербург встречал строго, неласково. И пусть это ее родной город, однако казалось — не найдется здесь ни единого человека, с кем можно будет обменяться хоть одним теплым словом.

Пожалуй, первую ласку она нашла у Озерова, и Анна тут же обещает себе при первой же оказии навестить старого патологоанатома.

— Все наладится, — заверяет она Медникова, — вот увидите, вы привыкните.

Он с благодарностью улыбается:

— Я очень признателен вам, Анна Владимировна, за сегодняшнее приглашение. Кажется, вы снимаете комнату у Виктора Степановича? А вот меня Александр Дмитриевич определил к вдове одного из погибших полицейских. И мне угол, и ей копейка.

Любопытно, — ставит зарубку Анна, — что не в казенное общежитие. Неужели и здесь стоит искать неких умыслов?

Медников отправляется за пар-экипажем, а вернувшийся Архаров, уже в шинели, замечает небрежно:

— Стало быть, вы действительно затеяли этот ужин из-за Курицына?

— А разве я сказала иначе?

Он неопределенно хмыкает.

— Уверены, что Голубев справится с этаким наплывом незваных гостей?

— О, ему есть о чем с вами потолковать, — безмятежно отвечает Анна.

В пар-экипаже она немедленно спрашивает у Медникова:

— Так что в тех бумажках, которыми вы преследовали Александра Дмитриевича в столь поздний час?

— В сыске, — важно отвечает молодой сыщик, — время течет иначе. День ли, ночь ли, мы всегда на страже!

Он явно пытается выказать свое рвение перед Архаровым, и Анна молча досадует: ну, опять в сторону разговор увильнул. Что за напасть, право слово.

Однако шеф проявляет неожиданное милосердие:

— Юрий Анатольевич, уж поделитесь с нами своим открытием, пока Анна Владимировна не изобрела новую хитрость.

— Конечно-конечно, — торопится Медников и, как на утрешнем совещании, переходит в степенный, неторопливый режим. Кажется, он на полном серьезе пытается притвориться Прохоровым. — Итак, сегодня Ксении Николаевне удалось расшифровать страницы из приютского гроссбуха, посвященные Марии Ивановой и Курицыну. И нас с Григорием Сергеевичем особенно заинтересовали последние строчки… Минутку… — он шуршит бумагами, щурится в темноте, пытаясь разобрать написанное.

Анна покорно ждет, хоть и способна повторить эти строчки наизусть.

— Вот: «впала в грех», «орудие — гнев» и ' утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А'. Исцеление от чего? От греха. Чем? Гневом. Звучит несколько заковыристо, не находите?

— Очень даже нахожу, — живо откликается Анна.

— А вот Григорий Сергеевич заподозрил, что речь идет о мести.

Боже, да Прохоров и Голубев мыслят одинаковыми категориями!

— Но если склонный к сочувствию человек, — продолжает Медников, — вдруг совершает немыслимое по своей жестокости убийство, значит, у него должен быть очень сильный повод. И Григорий Сергеевич предложил мне ознакомиться с криминальной сводкой за последние несколько месяцев.