Затем взял крестик и повторил со мной. После чего я надела Лисовскому на палец его же печатку, а он мне – Василисино колечко. Сил у Андрея оставалось немного. Мне пришлось почти положить ладонь на стол, чтобы он смог надеть кольцо.

Мы дали друг другу обещания, которых я не запомнила, глядя сквозь пелену слёз на наши переплетённые пальцы.

«Лисовский, выживи, пожалуйста, я стану тебе хорошей женой, не буду пилить тебя без дела и даже постараюсь терпеливо сносить твоё баранье упрямство», – пообещала я мысленно. И увидела, как дрогнул уголок его губ, словно Андрей в этот момент проделывал то же самое.

Закончив обряд, батюшка вздохнул с чувством удовлетворения от выполненного долга, положил в сумку свой требник и попрощался, осенив нас размашистым крестом. Офицеры ушли вместе с ним. Остались только врачи и я.

Не в силах двинуться с места, я продолжала держать Андрея за руку, сжимая его холодные пальцы.

– Катерина Павловна, – мягко произнёс Петухов, – теперь наша очередь. Позвольте спасти жизнь вашему супругу.

Я кивнула. Смахнула слёзы и велела:

– Борись! Ради Машки, борись!

Почувствовала ответное пожатие, которое приняла за согласие. И всхлипнув, выбежала из палатки.

Держись, Лисовский! Ты ведь такой упрямый баран, ты должен ещё побороться!

Вашему супругу…

Как это звучало. Вашему супругу…

И тут до меня дошло: я так перенервничала, так переживала за Андрея, что даже не додумалась поцеловать его. Это ведь была наша свадьба. И без поцелуя. Батюшка не дал команды, у Лисовского нет сил, а я не сообразила.

Вдруг нам больше не выдастся возможности? Что если я прозевала последний шанс?

Мы ведь так толком и не поцеловались тогда, в Дорогобуже. Разве можно назвать поцелуем касание губ, длящееся две секунды? И если он умрёт…

Стоп!

Я остановилась, стянула с головы шаль и подняла лицо вверх, позволяя ветру и снегу заморозить эти глупые мысли. Андрей справится. А мы будем ждать и молиться.

– Катерина Павловна, – в передней меня поджидал Николенька, – как здоровье ротмистра?

– Мой муж на операции, – я намеренно назвала Лисовского мужем, чтобы избежать объяснений.

Подействовало.

Гедеонов скис и, поклонившись, пропустил меня дальше. Я забежала в свою комнату, закрыла дверь, прислонившись к ней спиной.

– Кати! – малявка с Василисой снова вскочили при виде меня.

Я словно переживала дежа вю.

– Как папа´? – Маша усилила это чувство.

– Он на операции, – ответила я, пытаясь найти в себе силы, чтобы отклеиться от двери, раздеться и привести себя в порядок.

Вася подошла и молча начала снимать с меня одежду. Затем подвела к кушетке, усадила и стянула сапожки. Её молчаливая помощь прорвала плотину. Я рыдала громко, некрасиво, всхлипывая и брызгая слюной. Не думая о Машке, которая наверняка испугалась. Мне было больно, очень больно, а ещё страшно. И этот страх извергался из меня волной цунами.

Когда я более-менее пришла в себя и смогла осознавать происходящее, обнаружила, что малявка сидит рядом, прижимаясь к моему боку. Её маленькое тёплое тельце согревало меня, не позволяя провалиться в черноту отчаяния.

Я обняла её, стиснула крепко-крепко, зарылась лицом в мягкие волосы. Мой якорь, моё убежище.

– Ты теперь моя мама? – спросила она, когда я чуть ослабила объятья.

– Да, маленькая, я теперь твоя мама.

– Настоящая?

– Самая настоящая, – подтвердила я.

Она вырвалась из моих объятий, вскочила, наступив мне на бедро и потеряв равновесие. Мне пришлось подхватить её, чтобы не упала.

А она схватила меня за плечи и закричала:

– Мама! Мамочка! Мамулечка!

И тоже заплакала, упав на меня и уткнувшись лицом в живот. Это мгновенно привело меня в чувство. Вот ведь, довела ребёнка до истерики.

– Прости, маленькая, – я нежно гладила её по голове, успокаивая. – Прости, что напугала тебя.

Василиса вернулась с подносом и свежими новостями. На нас с Машкой, так и продолжающих сидеть в обнимку, она намеренно не смотрела, делая вид, что всё в порядке.

– Там к обеду накрывают, – сообщила горничная, ставя поднос на стол. – Я сказала, что барыня и барышня не выйдут, сильно за папеньку свово переживают. Но покушать вам на кухне взяла. Вы б умылись, да за стол садились, пока горяченькое.

Теперь она посмотрела на меня, ожидая реакции на свои слова.

– Спасибо, Вася, ты молодец, всё правильно сделала.

Она улыбнулась, радуясь своей сообразительности.

Есть не хотелось, но я уже и так натворила дел. Нужно покормить малявку.

– Идём умываться, а то мы с тобой будем как царевны-несмеяны.

– Это кто? – заинтересовалась Машка.

Я воспользовалась её любопытством.

– Давай умоемся, и я тебе расскажу.

Когда мы вышли из ванной, Василиса уже вернулась со вторым подносом и теперь расставляла тарелки.

– Ты сама-то ела? – спросила я.

– Не успела ещё, Катерина Павловна, сейчас на кухню пойду, перекушу.

– Садись с нами, – предложила как раньше, когда мы жили втроём в одной комнате.

– Благодарствую, – Вася склонила голову, – но мне на кухне сподручнее. Да и послушать хочется, как кухонные девки сплетничают.

Она была права. То время, когда мы могли не замечать сословных различий, минуло. Как бы я ни сожалела об этом. Всё вернулось на свои места. И Василиса – теперь снова лишь моя горничная, с которой я не могу дружить, разве что мягче относиться.

Однако я уже знала, первое, что сделаю, восстановив Васильевское и свои права – подпишу Василисе вольную. Пусть сама решает, как и где хочет жить. Останется с нами – буду рада. Надумает уехать – дам всё, что ей понадобится в самостоятельной жизни.

Мы слишком многое пережили вместе, чтобы ничего не изменить.

– Кто такие царевны-несмеяны? – спросила Машка, когда Вася ушла, а мы приступили к еде.

– Это девочки из одной сказки. Они никогда не смеялись, только плакали, поэтому их так и прозвали.

В той сказке была одна царевна, но мне для примера требовались двое. И я уже привыкла менять историю.

Спустя минут двадцать Василиса вернулась, переполняемая эмоциями.

– Барышня, вся усадьба о вас гудит. Любовью вашей восхищаются. Говорят, вы под пулю бросились, чтоб Андрея Викторовича спасти. Да молодой господин промахнулися. А Андрей Викторович так сразу жениться надумал, как чувства ваши разглядел.

Я закатила глаза. Женщины в любую эпоху всюду видят романтику. Даже там, где её нет. И вовсе я не закрывала собой Лисовского, просто не ожидала, что Николенька выстрелит. Иначе держалась бы от них подальше.

В дверь постучали. Я напряжённо застыла. Это наверняка новости об Андрее.

– Вась, открой, пожалуйста, – у меня ноги приросли к полу.

Горничная только успела поставить тарелку на поднос. Машка вскочила и бросилась к двери. Надо будет отучить её от этой привычки. Мне хотелось думать, о чём угодно, только не о том, что ждало меня за дверью.

В коридоре стоял Снегирёв.

Я забыла, что нужно дышать и двигаться, только смотрела на него.

– Госпожа Лисовская, позвольте войти?

– Проходите, – пропищала Маша с интонацией благовоспитанной леди.

Снегирёв опустил взгляд. Поначалу он вовсе её не заметил.

– Прошу прощения, барышня, – поклонился малявке. – Мы не были представлены. Фельдшер Снегирёв Григорий Афанасьевич. А вы, стало быть, барышня Лисовская, Марья Андреевна?

– Да, это я, – разулыбалась малявка взрослому отношению и протянула ручку, которую Снегирёв поцеловал со всей серьёзностью.

– Вы позволите войти?

– Позволяю, – она снисходительно кивнула.

В другое время я бы рассмеялась от её изящных манер, но сейчас мне было не до смеха.

– Он… жив? – выдавила из себя, комкая подол платья.

– Да, Катерина Павловна, – Снегирёв выпрямился передо мной, словно на докладе командиру. – Жив, но пока без сознания. Мирон Потапович спрашивает, как вы распорядитесь: во флигель супруга определить на выздоровление или ещё куда?