Впрочем, во сне такое случается.

Лукея осторожно приподняла тряпицу, прикрывавшую левую сторону моего лица, и, вскрикнув, уронила обратно.

– Что?! Опять? Идут?! – Спиридоновна бодро вскочила и бросилась к выходу.

Правым глазом я смотрела, как она застыла в проёме, ухватившись за боковины расставленными руками. Мой левый глаз прикрыла упавшая тряпица. Теперь она мешала, и я убрала её. А затем села, осознав, что всё это время лежала на кучке соломы.

Лукея попятилась, глядя на меня расширенными от испуга глазами.

– Нету никого, – сообщила Спиридоновна, поворачиваясь. – Чего кричала-то?

Когда её взгляд остановился на мне, женщина пошатнулась, опершись плечом о косяк. Рот открылся буквой «О». Брови поднялись так высоко, что, казалось, ещё чуть-чуть и коснутся волос.

– Батюшки святы, – Спиридоновна широко перекрестилась, не отрывая взгляда от моего лица.

Мне надоели эти непонятные гляделки. Я поднялась на ноги, чувствуя себя странно и непривычно. Такое ощущение, что стала выше ростом. А ещё, я коснулась волос – густых, длинных, заплетённых в косу и тоже не моих. Да и одежда…

Я сделала шаг и запуталась в длинной многослойной юбке. Никогда такие не носила. К тому же подол и рукава были густо заляпаны кровью. Я опустила взгляд – верх платья тоже перепачкан. Сейчас я ощутила насыщенный железистый запах.

Очень странный сон.

И эти женщины, которые смотрели на меня как на привидение и отступали, стоило мне сделать шаг вперёд.

Я решила, что с меня хватит их общества и направилась к выходу. Глядишь, там новый сон начнётся, получше этого.

Выбившиеся из косы волосы защекотали лицо. Я смахнула их и почувствовала на коже нечто чужеродное. Болезненно реагирующее на прикосновения. То, чего не должно там быть.

У двери, на границе света и тени, стояло ведро. Я направилась к нему и угадала – оно было доверху наполнено водой.

Собрав волосы, чтобы не лезли в глаза, я склонилась и тоже чуть не отпрыгнула. Из отражения на меня смотрела незнакомка с огромным багровым рубцом, пересекавшим лицо от переносицы до левого уха.

– Что это такое? – вырвалось у меня испуганное.

Сон из просто неприятного перешёл в разряд кошмаров.

Это было не моё отражение. Уж себя бы я узнала. Почти тридцать лет каждое утро в зеркало смотрю. Глаза у меня голубые, слегка прищуренные из-за близорукости. Лицо округлое, нос картошкой. Волосы по совету коллеги я постригла и покрасилась в блондинку. Не скажу, что стала супермоделью, но без очков была вполне ничего.

И я не понимала, куда делось моё лицо. Привычное, родное и потому любимое.

Эта девушка из отражения была моложе и привлекательнее. По крайней мере, с правой стороны. Глаза зелёно-карие, с красивым разрезом. Изящный профиль. Волосы длинные и густые, с рыжеватым отливом.

Правда, этот ужасный шрам всё портил.

Но больше всего мне не нравилось, что, когда я касалась пальцами рубца, девушка в отражении в точности повторяла мой жест. И чем больше я его трогала, тем сильнее он зудел.

– Что происходит? – я повернулась к женщинам.

– Хранцузы эти проклятущие постреляли всех да порубали… – всхлипнула Спиридоновна и снова разрыдалась.

Хранцузы – это французы? Мой кошмар превращался в горячечный бред.

Лукея покачала головой и спросила:

– Вы совсем ничего не помните?

– Не помню, – я не стала спорить.

В детстве у нас была такая присказка: не знал, не знал, да и забыл. Вот примерно так я себя сейчас ощущала.

– Войско-то главное мимо прошло. К Москве торопятся. Но мародёров в округе полно рыскает. Папенька ваш пистоли при себе держал, чтоб, значит, спугнуть, коли сунутся к нам.

– Папенька? – перебила я. То, как Лукея произнесла это слово, мне не понравилось.

– Нету у вас папеньки боле, – выкрикнула из угла Спиридоновна. – Порубили его хранцузы окаянные.

Я перевела взгляд обратно на Лукею. Она смотрела с сочувствием.

– Они перед рассветом пришли. Почти два десятка, – вздохнула она. – С пистолями, ружьями и саблями. Нас-то поболе было, но спали ещё. Врасплох застали, ироды. Часовые крик поднять лишь и успели. Мужики повыскакивали, кто с топором, кто с вилами. А хранцузы по ним как давай с ружей палить… Почти все и полегли. Потом саблями добивать стали. Никого не жалели, ни баб, ни детей малых...

Звучало просто чудовищно. Хорошо, что всё это не по-настоящему. Хотя для сна тоже было слишком жестоко, прежде мне такие не снились.

– Как погиб мой отец? – кажется, я начинала принимать правила игры.

В мыслях возник непрошенный образ – высокий мужчина со строгим лицом и тёплым взглядом карих глаз. Мой настоящий отец тоже погиб. И этот вопрос словно бы вернул меня в те дни, когда мама бесконечно плакала, а я не понимала, как может быть, что папа не вернётся. Ведь он всегда возвращался домой.

– В кабинете своём, – ответила Лукея. – Так за столом и сидел. Только с одного пистоля стрельнуть и успел папенька ваш. Хранцуза застрелил, а другой его самого…

– Что было потом?

– Так вы, Катерина Пална, на шум прибежали. Как папеньку увидали, бросились к нему. А хранцузы по кабинету шастали, ценности искали. Ну и… – она сделала паузу, но затем всё же продолжила: – Ну и порубили они вас.

Чем больше рассказывала Лукея, тем более личной для меня становилась эта история.

Может, потому, что она говорила обо мне. Той мне, которой я была и не была одновременно. Впрочем, для сна это вполне нормально.

Только одно меня смутило. Я потрогала шрам на щеке.

– Когда, вы говорите, произошло нападение?

– Дык сегодня и произошло, – Спиридоновна перестала рыдать в углу и присоединилась к нам. Я решила, что она не может долго находиться в одиночестве. Компания ей жизненно необходима. – Ровнёхонько перед рассветом ироды явилися.

Я глянула на дверной проём. Солнце стояло высоко. Сейчас примерно середина дня. Я снова потрогала рубец и перевела взгляд на женщин.

– То есть меня ранили сегодня утром? Несколько часов назад? И рана почти зажила за это время?

Звучало ещё невероятнее, чем напавшие на рассвете «хранцузы» и застреленный из «пистоля» папенька.

Судя по вытянувшимся лицам, обе дамы думали точно так же.

– Когда мы вас сюда притащили, – поведала Спиридоновна, – на вас и личика-то не было. В кровище всё и зубы торчат…

– Грипка! – одёрнула её Лукея.

– Что Грипка? – огрызнулась на неё Спиридоновна и продолжила для меня: – Ей-богу, барышня, правду говорю. Я испужалась страх как. Думала, помрёте, как ваш батюшка…

Её лицо сморщилось. Раздался всхлип. И эмоциональная Агриппина Спиридоновна снова отошла в угол, чтобы поплакать.

А я поймала взгляд Лукеи.

– Не знаю, как так может статься, Катерина Паловна, – она пожала плечами. – Перетащили мы вас сюда едва живую. И лица у вас не было – рана одна. Грипка не лгёт, зубы видать было. Вы всё стонали, стонали, а потом раз – и будто не было ничего. Только это вот…

Она провела по своей щеке, изображая мой шрам.

Я устала стоять без движения, что для сна было странно. А ещё запёкшаяся кровь неприятно стягивала кожу. Вспомнив о ведре с водой, я попыталась вымыть руки.

Кровь отходила с трудом. Кожа чуть посветлела, но не более. Зато вода обрела розовый оттенок.

– Зачем вы вытащили меня из дома? – спросила у Лукеи, думая, что там наверняка нашёлся бы кусочек мыла. – Разве внутри не удобнее оказывать помощь?

– Так это… – теперь уже всхлипнула Лукея. – Сожгли дом-то.

– Всю усадьбу нашу сожгли, – донеслось из угла. – Всё наше Васильевское…

 Я бросилась к проёму. Выглянула наружу и застыла, не решаясь двинуться дальше. Ибо то, что передо мной предстало, я не могла даже назвать человеческим словом.

Сейчас действительно была примерно середина дня. По ярко-голубому небу проплывали белые ватные облака. Светило солнце, лаская лучами сочную зелёную траву, на которой в неестественных позах лежали люди – мужчины, женщины, дети.