— Тетушка, Анна Владимировна хотела бы справиться о своей матери, Елене Аристовой…

— Я знаю, о ком, — сухо замечает матушка Августа, а Анна так и застывает, сама не зная, что хочет узнать. — Елена Львовна покинула нас. Уехала в тот же день, как получила записку от дочери.

— Как? — вырывается у Анны. — Куда?

— Этого я не могу знать. Аристова так и не приняла постриг, жила здесь послушницей. Одно могу сказать точно: на улице ее ждал мужчина.

— Мы найдем ее, Анна Владимировна, — тут же обещает Архаров, но она только вскидывает руку, защищаясь и умоляя его замолчать. Не то…

— Вы простите меня, — просит механически, — мне нужно на улицу.

Полный горячего сочувствия взгляд настоятельницы — это слишком непереносимо. Анна слепо покидает приемную, почти бежит по коридору, минует заснеженный двор и измученно переминается, пока привратница открывает калитку.

— О, господи, — говорит она, когда Архаров нагоняет ее на мосту. — Ваша тетушка сочтет, что я совершенно не воспитана. Вы извинитесь перед ней.

— Пустое, — отмахивается он и замолкает, когда Анна зачерпывает голой рукой пушистый снег с перил и протирает им лицо. Холод обжигает, мгновенно просачивается внутрь и превращает в лед то жалкое, истекающее отчаянием, что так и норовит вырваться криком наружу.

— Пожалуйста, давайте вернемся на службу, — просит Анна. — Мне срочно нужно взяться за какой-нибудь механизм.

Это похоже на медленное умопомешательство. Анна едет с Бардасовым в ограбленную антикварную лавку, обследует сейф, возвращается в мастерскую — а лед неумолимо тает, внутренние часы методично отбивают минуты до взрыва.

Она ведь так пыталась сохранять голову холодной, но теперь там что-то лопается и пульсирует, и уже ничего не видно за пеленой обреченной ярости.

С чего она вообще решила, что мать будет ждать ее в монастыре? Зачем ей там оставаться после той записки, которую Анна написала? Получив свое искупление, эта женщина, не колеблясь, ринулась в иную жизнь и даже не попыталась встретиться с дочерью.

Какое потрясающее послушание!

И всë же злости на мать — нету. Единственная, кто виновата во всех своих бедах, сама Анна. Больше не получается оправдывать себя хоть чем-то, и будущее, еще вчера казавшееся важным, рассыпается пеплом.

Не имеют значения ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

Она думала, у нее есть хотя бы время, чтобы прийти в себя. Но ведь Анна сама отказала матери и в любви, и во встречах, и кто знает, может, у отца тоже закончилось терпение.

Видимо, такова ее природа — разрушать всë, до чего она может дотянуться. Так зачем пытаться строить хоть что-нибудь, если оно неминуемо закончится крахом?

Анна смеется удачной шутке Пети, пишет отчет, замечает, что движения становятся всë более медленными, скупыми. Как будто она превращается в куклу, ходит, разговаривает, работает, а сама только и ищет наказания — да ведь не в монастырь бежать.

И совсем не удивляется, когда поздним вечером просит отвести возницу в Захарьевский переулок.

Впрочем, Архаров не удивлен тоже. Молча открывает ей дверь, молча впускает внутрь, и она кожей чувствует его напряженность. Как будто он понятия не имеет, чего ждать и как себя вести. Как будто Анна держит в руках бомбу с часовым механизмом.

— Отчего вы именно мне поручили удерживать вас от падения? — спрашивает она с вызовом, едва перешагнув порог. — Отчего решили, что я буду добра к вам?

Он отступает назад и не предлагает ей пройти в гостиную. Так и стоит в прихожей, собранный, внимательный.

— Рассчитывать на мое благоразумие — все равно что давать оружие в руки безумцу, — объявляет Анна и подходит к Архарову вплотную, опирается на стену у его плеча. Так близко, что легкое тихое дыхание касается ее лица.

— Решили обрушиться на меня? — усмехается он, не сводя с нее глаз. — Что ж, извольте. Я готов оставаться вашим мальчиком для битья, коли вам больше некого лупить.

— Полагаете, я не осмелюсь? Сжалюсь? Одумаюсь? — резко бросает она. — Плохо же вы меня, Александр Дмитриевич, изучили.

И этот мерзавец смеется — в своей излюбленной манере, беззвучно.

— В вашем упорстве, Анна Владимировна, — выдыхает он ей прямо в губы, — мне сомневаться ни разу доводилось.

Она стискивает ткань сюртука под его горлом, не в силах выразить ту ненависть, которая хлещет из открывшихся ран — к нему, к себе, к миру целиком. И хватает зубами архаровскую нижнюю губу — сердце ахает и проваливается в бесконечность, — и вкус горячей крови приводит ее в себя. Всхлипнув, Анна обмякает, почти падает в его руки, глаза опаливает соленым.

— Она просто уехала, — бормочет бессвязно, захлебываясь слезами и приторностью. — Просто уехала! И я сама велела ей так поступить, так на кого же мне злиться теперь?

— Да и черт с ней, — с неожиданной грубостью отвечает он и куда-то тянет Анну за собой, она послушно перебирает ногами. — Захотите — я вам ее из-под земли достану, а нет — так и пусть проваливает. Вы же столько лет жили без матери, для чего она вам теперь понадобилась?

— Я ведь почти поверила, что в этот раз она где-то рядом, — не слушая его, продолжает Анна. Краем глаза она видит огонь камина, обои на стене — гостиная? Архаров пытается усадить ее в кресло, но ее пальцы не разгибаются, костенеют, и ткань сюртука трещит, когда он отстраняется.

— Аня, — удрученно зовет ее он, подчиняется, и они как-то оказываются в этом кресле вдвоем, она утыкается носом в жесткое плечо и притихает. Тепло. — Вы бы хоть пальто сняли.

— Да что вам за дело, — устало огрызается она. Поворачивает голову так, чтобы видеть огонь, ерзает, устраиваясь удобнее. — Испугались меня?

Он проводит ладонью по ее голове, спуская платок с волос.

— Как не испугаться, — соглашается задумчиво. — Поди угадай, куда бы вас в этот раз рвануло. Хорошо хоть так, обошлись малой кровью.

Она вспоминает про его губу, задирает голову, разглядывая укус, который еще слабо кровит, отчего Архарову приходится то и дело слизывать кровь. Хорошо она его цапнула, от души. Завтра разнесет. Но вины Анна всë равно за собой не ощущает и извиняться не хочет.

— Я вас как будто заклеймила, — говорит она удовлетворенно и снова возвращается к созерцанию огня.

— Похоже на то, — с грустной иронией соглашается он.

Анна обещает себе сжечь в этом огне все мысли о матери и все сожаления, связанные с ней. Это был всего лишь мираж, морок. Лучше бы ей и вовсе не знать ни о прошениях Элен, ни о ее монастырском покаянии.

Тень матери давно стала бестелесным призраком, но после возвращения с каторги эта тень обрела плотность и реальность. И теперь надо просто подождать, пока она в очередной раз развеется.

Что ж, у каждого своя дорога, лучше бы сосредоточиться на поиске своей.

Выпрямившись, Анна с изумлением обнаруживает себя на коленях у Архарова — как это они так извернулись? Он тоже смотрит на огонь, опустив ресницы. Губа распухшая, лицо задумчивое.

Теперь, когда ей больше не хочется разрушать всë вокруг, находиться в этом доме вроде как и незачем. Она ведь пришла сюда не за утешением, а в твердой решимости затащить Архарова в пучины своего безумия и тем самым перечеркнуть разом как его карьеру, так и собственное будущее.

Однако она все-таки отступила.

В стремлении причинить боль именно этому человеку есть много граней. И хотя Анна давно осознала, что нет смысла злиться на Сашу Баскова, а Александру Архарову даже нужно быть благодарной, это понимание так и остается только движением разума. Чувства же кричат о другом — столько обид у нее накопилось, и за старый обман, и за новый, с Раевским, и за то, как безжалостно он вел себя после каторги.

Аристовы не умеют прощать и не умеют просить прощения. Они могут только совать всем под нос свою невыносимую гордость.

Напрасно всë-таки Архаров дал ей такое оружие против себя, которым слишком легко воспользоваться.