– Звиняйте, барышня, занавески пошить не успела, – заявила она с серьёзным видом.

Я едва не закатила глаза. Действительно, беда какая – не успела занавески пошить. Вздохнула, чтобы голос не звучал обвинительно, и спросила:

– Вась, когда ты всё это успела? Я же просила лежать…

– Да належалась я во! – она коснулась ребром ладони горла в характерном жесте и тут же смущённо потупилась. – Катерина Павловна, миленькая, не серчайте. Скучно лежать без дела, вот я и задумала прибраться маленько. Потом гулять пошла, всё как вы сказали. Набрела на домик один, сам он сгорел, а огород неприбранный остался.

– Огород? – заинтересовалась я.

– Он самый, – Василиса довольно улыбнулась. – Всего там – тьмущая тьма. И репа, и редька, и брюква…

От перечисления этих малоизвестных и не слишком аппетитных овощей я слегка подостыла. К тому же Вася добавила:

– Правда, помёрзло оно чуток, но то ничего. Да что ж вы стоите, ручки мойте да за стол садитесь.

Действительно, чего стоим и пялимся? Мы с Машкой двинулись в умывальню. И я снова застыла. Тёмные углы, которые я старалась не замечать, были вычищены. На полке стояла плошка с мыльным раствором. А в тазу замочено бельё.

– Кати, – позвала Маруся шёпотом, показывая, чтобы я наклонилась. – Это она всё сегодня сделала?

Я вздохнула.

– Да, Маш, Василиса у нас чересчур работящая, придётся тебе завтра с ней остаться, чтобы останавливать её, когда разойдётся.

– Я согласна! – малявка завернула рукава и намыливала ладошки, тщательно вычищая скопившуюся грязь.

И как Вася сделала мыло в такую погоду? Гулять она пошла, ну конечно, и совершенно случайно обнаружила мыльный корень и неубранный урожай.

– Василиса, ты сама ела? – спросила я, когда мы вышли из умывальни.

– Ела, барышня, – ответила она тихо, глядя в сторону.

Я в очередной раз вздохнула. Ну что мне делать с этой упрямицей?

– Бери тарелку для себя и садись с нами за стол, – велела я, а увидев её желание возразить, добавила: – Это приказ.

– Воля ваша, барышня, – теперь вздохнула Василиса, – но…

– Никаких «но», это моя воля, ты должна её исполнять. И вообще, давай садись, я сама миску принесу.

– Как прикажете, Катерина Павловна, – сдалась Вася, – позвольте только мне вам прислуживать. Не надо, чтоб вы суетились для меня.

Я решила не давить сразу слишком сильно. Пусть привыкает постепенно. По крайней мере, сейчас мы с ней равны, в этой комнате нет господ и служанок. Здесь только женщины, бежавшие от войны и выживающие, как умеют. Пока мы вместе – мы справимся.

Василиса поставила на стол кастрюльку, которую вместо каши наполнял овощной суп. Пахло довольно аппетитно.

Я решила помочь и нарезать хлеб. Он выглядел странно, тёмный, почти до бордового, с зеленоватыми вкраплениями. А в разрезе и вовсе оказался тяжёлым и вязким.

– Кати, что это? – испуганно прошептала малявка.

– Сейчас у Васи спросим, – громко ответила я, чтобы слышала подходившая к столу Василиса. – Из чего ты испекла хлеб?

– Ой, чего там только нету, – махнула она рукой. – Что нашла, то и впору пришлось. Очистки с морковки да брюквы с репой подсушила в печи. Свеколку туда же. А как высохло – протёрла камушками в шапшу. И замесила.

– Это хлеб из овощей, – перевела я Марусе, которая смотрела озадаченно, явно ничего не поняв.

– А разве так бывает? – удивилась малявка.

– В войну и не такое бывает, – вздохнула я, вспоминая, как читала в учебниках по истории о том, что в годы Великой Отечественной войны в хлеб добавляли и опилки, и жёлуди, и вообще всё, что могло хоть немного наполнить желудок.

– Ой, барышня, забыла совсем, ещё меситку с зерна вашего сделала для теста. Я половинку только взяла, не ругайтеся.

– Что за меситка?

– Тоже смолола камушками, по-вашему по-барски отрубями зовётся.

– Значит, это овощной хлеб с отрубями – должно быть вкусно и полезно. Держи, Маруся, – я протянула ей горбушку.

Василиса налила в миски по половнику супа, и мы приступили к ужину. Кусочки примороженных овощей были слегка сладковаты на вкус, но блюда это вовсе не портило. Сгоревшая каша была много хуже.

Вчерашнюю кашу Вася подала на второе, только прижарила её с морковью и сладким луком.

– А где ты масло взяла? – удивилась я.

– Так это, с лампы слила, – она снова потупилась, тихо добавляя: – Маленько совсем.

Я застыла, недоумённо глядя на неё. Из лампы?! А потом вспомнила, что в начале девятнадцатого века в быту использовалось растительное масло – конопляное, горчичное, льняное. Раз Василиса так уверенно ест эту кашу, значит, не отравимся.

И я тоже запустила ложку в свою порцию.

Всё-таки хорошо, что Вася дома.

Утром я привычно проснулась от седьмого удара колокола. Однако перевернулась на другой бок и позволила себе ещё поспать, выходной всё-таки. Когда наконец встала, Василиса уже затапливала печь.

– Как твоё плечо? – я обратила внимание, что она бережёт левую руку.

– Тянет маленько, – призналась, но тут закачала головой: – Вы, Катерина Павловна, не пужайтеся, я здоровая, работать могу.

Оставалось надеяться только на Машку, что она справится с этой жаждой деятельности.

– Я на рынок сбегаю, попробую дрова продать, – сообщила Васе. – Присмотри за Машей, пока меня нет.

– Может, покушаете сначала?

– Потом, – отмахнулась я, взвалила на спину вязанку дров и вышла в туманное утро.

Холод меня не пугал. Сейчас солнышко поднимется повыше, сразу потеплеет. Я чувствовала, что мой первый выходной будет чудесным днём.

 Шла медленно, чувствуя, как давит на спину каждое поленце. По пути внимательно разглядывала здания, стараясь запоминать ориентиры, чтобы не заблудиться.

Вот у этого дома фасад густо посечён пулями или осколками. Судя по тёмным пятнам, здесь случилось что-то нехорошее. Я зябко пожала плечами и ускорила шаг. Тут окна забиты досками, может, выбили, а может, хозяева уехали подальше от войны.

Не считая подобных следов проезда неприятеля через город, в остальном жизнь текла своим чередом. Говорят, человек способен приспособиться ко всему. Вот и дорогобужцы привыкли, что поблизости идут боевые действия, звучат выстрелы и периодически пахнет картечью.

Да, стало сложнее, да, опаснее, но всё равно надо жить, никуда не денешься. К тому же в душе русского человека всегда теплится надежда, что вот-вот неприятный виток истории закончится. Жить станет лучше и веселее. Надо только немножко перетерпеть. Вот мы и терпим, чуть-чуть же надо. А там, глядишь, уже и приспособились, что жизнь такова. И наступившее улучшение тогда кажется неожиданным, радостным и светлым. Настоящий подарок свыше.

Ведь нам для счастья много не надо.

Рынок оказался небольшим, но шумным. Образовался он здесь явно стихийно. Не было ни прилавков, ни крытых павильонов. Большинство располагалось со своими вещами прямо на земле. Лишь немногие продавцы стелили тряпицы, раскладывая поверх товар, и совсем единицы принесли с собой ящик или табуретку, чтобы покупателю было удобнее рассмотреть.

Я решила сначала пройтись вдоль ряда, прицениться. В больнице так и не представилось случая узнать, что и сколько стоит.

Однако люди стояли хмурые, неразговорчивые. На мои вежливые вопросы отвечали неохотно, а то вовсе игнорировали, сходу распознавая мою неплатёжеспособность. Изредка предлагали обмен своего товара на дрова. Один раз я даже подумывала согласиться. Когда женщина предложила старенькие детские ботиночки, как раз Машкиного размера.

Не знаю, что меня насторожило. То ли неожиданная улыбчивость женщины, то ли излишняя суетливость. Она мне не понравилась. Внутри возникло неприятное чувство, что меня обманывают. А полчаса спустя разразился скандал, когда купившая ботиночки обнаружила дыру в подошве, кое-как заделанную, чтобы не бросалась в глаза.

Я бы не смогла так громогласно отстаивать свои права и бороться против обмана. Поэтому молча порадовалась, что прошла мимо хитрой бабы.