Телегу поставить вплотную к стене мельницы. Раненых, у которых начался жар, оставить на ночь на свежем воздухе. Здесь прохладнее, а на телеге до них не доберутся мелкие хищники. Будем надеяться, крупные тут не водятся.

Лёгких – разместить в сарае. Там действительно оказалось просторно. Пахло пылью и сыростью. К стене были пристроены большие полки для мешков с мукой. Если дерево не прогнило, выйдут отличные лежанки.

Евсея я отправила разводить костёр. Он уже ассоциировался у меня с пламенем.

– Старик-огневик, – хмыкнула ему вслед.

Кто-то из детей повторил. Прозвище разнеслось по лагерю. И неожиданно прижилось. Люди искали мельчайший повод, чтобы улыбнуться.

Серьёзную, рассудительную Лукею я назначила своей заместительницей. Хотела и Спиридоновну, но выходка с мавкой заставила передумать. Агриппина оказалась чересчур эмоциональной и подверженной предрассудкам. Я не могла ей всецело доверять.

Спиридоновна обиделась на моё решение. В сердцах швырнула ветку, которую собиралась положить в костёр, и ушла в сарай. Кажется, я начинаю терять авторитет. Похоже, настоящая Катерина Павловна вела себя иначе.

– Пусть идёт, – Лукея заметила, как я провожаю Агриппину задумчивым взглядом. – Она всегда такой была: чих-пых и убежала. Потом одумается. Нам всем сейчас нелегко.

Лукея права. Легко сейчас не было.

Разместив раненых и сложив вещи в сарай, люди постепенно разошлись, так и не дождавшись ужина.

– К утру как раз настоится, – сказала Верея и, зевнув, перекрестив рот. А затем ушла спать.

У костра мы остались вчетвером. Сидевший на вросшем в землю бревне Евсей дремал, слегка присвистывая на выдохе. Лукея помешивала пустую кашу.

Соли у нас не было. Мяса тоже. Собранное зерно сгорело, значит, и хлеба не будет. Оставалась небольшая надежда, что огород уцелел, и на днях мы устроим вылазку в Васильевское. А ещё – погреб, правда, где ключ от него, знала только Катерина Павловна. То есть не знал никто.

Но обо всём этом я подумаю завтра. Сейчас мне больше всего хотелось смыть пот и кровь с усталого тела.

– Лукея, – отвлекла её от невесёлых дум, – я хочу искупаться. Где озеро помельче?

– В само озеро ночью не лезьте, барышня. Не ровён час потонете, до утра доставать некому будет, – откликнулась помощница и вдруг замерла. – Прощения просим, барышня, – заговорила она совсем другим испуганным тоном. – Не серчайте. Хотела я сказать, опасно ночью купаться.

– Всё в порядке, Лукея, я не сержусь, – меня удивила реакция женщины.

Да, её тон был не слишком уважительным, но она устала и забылась. Спиридоновна забылась сильнее, однако я не собиралась сердиться.

Мне понадобилось с полминуты, чтобы понять, что больше всех забылась здесь я. В тысяча восемьсот двенадцатом году с крепостными не было принято уважительно разговаривать, да и вообще церемониться. А я весь день вела себя с ними, как с равными. Даже обращалась на «вы».

Конечно, у меня есть оправдание – меня порубали хранцузы, и я ещё не оправилась. Однако следует изменить своё поведение. Может быть, проявлять больше твёрдости. Или капризничать. Или ещё что.

Сейчас я слишком устала, чтобы придумывать. Мне хотелось вымыться, поесть несолёной каши и лечь спать. Этот сон становился всё больше похожим на явь. И у меня оставалась последняя надежда: уснуть – и проснуться утром в своей кровати, своём теле и своей жизни. А ещё в своём времени, которое, хоть и не было лишено жестокости, нравилось мне гораздо больше.

– Посидишь с дедушкой Евсеем и бабушкой Лукеей у костра? – спросила малышку, не отходившую от меня ни на шаг.

Не хотелось тащить ребёнка с собой. Там темно и страшно. К тому же малявка клевала носом. Тайком зевала и тёрла глаза кулачком.

Остальные дети давно уже спали. Забрались проверить «полати», как они назвали полки, там и уснули. Малышка отказалась ложиться в сарае с остальными. Она вообще не отпускала подол моего платья, если мне приходилось забирать у неё руку.

И на предложение остаться у костра отреагировала ожидаемо. Закачала головой, глядя на меня перепуганными глазами, и крепче вцепилась в ткань.

– Хорошо, – согласилась я. А что оставалось, если подождать с людьми у костра для неё страшнее, чем идти со мной на берег тёмного озера?

– Погодите, Катерина Паловна, лампу вам запалю. Не след без огня ходить, – остановила меня Лукея и, положив черпак на крышку котла, отправилась на поиски фонаря.

Я хотела взять один из факелов, заготовленных Евсеем. Но, пожалуй, с лампой будет удобнее.

Лукея скоро вернулась. Её освещал жёлтый круг масляного фонаря на тонкой изогнутой ручке. Вручив его мне вместе с широкой холстиной, женщина вернулась к каше, которая сейчас не была нужна никому, кроме неё.

Наверное, и мне стоило лечь спать, а не тащить ребёнка на озеро, где сама я прежде не была. Однако слишком хотелось смыть с себя кровь. Казалось, она впиталась в саму кожу. А ещё запах, он преследовал меня всюду, и я почти переставала его замечать. Но стоило забыться на мгновение и сделать глубокий вдох, как запах крови забивал ноздри, поселялся на нёбе, наполнял слюну и проникал внутрь, заставляя меня дышать поверхностно и исключительно носом. И вкус крови не мог смыть даже целый ковш воды.

Поэтому в одну руку я взяла дужку фонаря, другой – сжала ладошку девочки и двинулась к мельничному колесу.

 Едва мы отошли от костра, нас окружила ночь. Будто с головой накрылись тёмным покрывалом.

Звуки стали ярче и отчётливее. Поскрипывание фонаря. Крик ночной птицы. Шелест травы под ногами.

Люди словно исчезли, растворились в непроницаемой тьме. Лишь запах костра напоминал, что мы с малышкой не одни в этом мире. Она доверчиво шла рядом, крепко держась за мою руку.

Мельница выделялась на фоне звёздного неба особой непроницаемой чернотой. Будто чёрная дыра в виде здания с покатой крышей и огромным колесом сбоку. Я двигалась на этот ориентир, светя под ноги, чтобы девочка не запнулась о густую траву.

Берег зарос рогозом и камышом. Далеко по окрестностям разносилось кваканье лягушек, радующихся хорошей погоде. А может, обилию комаров, которые явно уродились этим летом. Мне то и дело приходилось сдувать их с лица, поскольку обе руки были заняты.

Наконец мы добрались до колеса. Для него была вырыта протока. Постоянное движение воды вымыло рядом небольшой пруд. Он тоже зарос, но меня это даже порадовало – вода чище будет.

Я подняла фонарь повыше и осветила колесо. Оно намертво вросло в забитую илом протоку. Нижние лопасти покрывало нечто, похожее на мох или плесень. А верхние – пыль и паутина.

Я поставила лампу, которая залила берег пруда желтоватым светом, делая его сказочным.

– Малышка, – я склонилась к девочке. – У меня для тебя важное и ответственное задание. Мне нужно, чтобы ты подержала мою одежду, пока я купаюсь. И отгоняла от меня лягушек. Справишься?

Несколько секунд она смотрела на меня. На её лице отражались страх и сомнение.

– Я буду рядом, вот прямо здесь, – я указала на берег пруда. – Но мне нужно вымыться. Обещаю, что сразу после опять стану держать тебя за руку. Хорошо?

Она неуверенно кивнула. Однако свою ладонь мне пришлось вытаскивать из её захвата. Я сунула в её пальчики чистую холстину и заметила, как малявка судорожно сжала ткань.

Что же с тобой случилось, детка? Я ведь не твоя мама. Просто первый человек, который встретился тебе в тёмном лесу. Почему ты хватаешься за меня, словно я твоё единственное спасение?

– О-о, спасибо за помощь! Я уже не знала, куда деть это полотенце. Как хорошо, что у меня есть ты, – преувеличенно восхитилась я.

Однако девочка поверила. И даже перехватила холстину так, чтобы её край не стелился по траве. На траву немедленно опустился другой край, но это было неважно. Главное, она осознала, что выполняет важное и полезное дело.

Я выдохнула и уже обеими руками принялась за платье. К счастью, оно оказалось домашним. То есть было похоже на халат, но с большим запасом ткани, которая оборачивалась вокруг тела. А в небольшие петли продевался пояс, удерживая всю конструкцию.