Лисовский вдруг начал подниматься.

– Вы куда?! – едва успела подскочить, чтобы остановить его.

– Пить хочется, – отозвался он как ни в чём не бывало.

– А всё, что я только что говорила про постельный режим, вы мимо ушей пропустили? – я так рассердилась, что была готова оттаскать его за ухо. – Андрей Викторович, если вы не собираетесь выполнять мои рекомендации, я не стану приезжать после двенадцатичасовой смены. Мне и без вас есть, чем заняться вечером.

– Виноват. Обещаю исправиться, слово чести!

Лисовский выглядел чересчур довольным. Я отвернулась, чтобы налить воды и не видеть его улыбку. Потому что хотелось на неё ответить, а я должна быть серьёзной и ответственной. Я ведь его лечащий врач.

Я думала, что самым трудным будет транспортировать моего пациента до постели. Однако с этим мы кое-как справились. С раздеванием оказалось гораздо сложнее.

От мысли уложить его прямо так я отказалась. Одежда грязная, в крови. А я, как временно исполняющая обязанности лекаря, ратовала за гигиену. Ведь известно, что здоровье начинается с неё.

– Андрей Викторович, нужно снять одежду, я помогу вам, – голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

– Отдаюсь на вашу милость, Катерина Павловна, – отозвался он.

Я отмахнулась от намёка, прозвучавшего в этих словах, и снова опустилась перед ним на колени.

Первым делом – сапоги. Высокие, жёсткие, с узкими голенищами, плотно облегающими ногу. Пока я примерялась, как их стянуть, Лисовский решил за меня.

– Позвольте я сам, – предложил он, одновременно надавливая носком на пятку больной ноги и стягивая сапог.

Со вторым вышло сложнее. Рана не позволяла согнуть колено. Пришлось мне хвататься и тянуть. Совместными усилиями мы одолели и второй. Но он дался нелегко. Я тяжело дышала, у Лисовского на лбу снова выступил пот.

А ведь это только сапоги. Надо ускориться. Я убедилась, что швы в порядке, и принялась за лосины. Плотные, обтягивающие ногу, сшитые из выделанной лосиной кожи, откуда и взялось название. Современные, из тянущейся ткани, было бы куда проще разрезать. От мысли, попытаться стянуть их, я сразу отказалась. Это для нас обоих будет чересчур. К тому же можно потревожить только что зашитую рану.

Я начала с прорехи, окружённой засохшей коркой крови, и двинулась вниз. Это направление показалось мне безопасным. Резать приходилось осторожно и по чуть-чуть, приподнимая ткань, стараясь не задеть кожу. От лосин пахло дорожной пылью, порохом и потом. Мне нравился этот запах. Запах мужчины, от которого голова кружилась и наполнялась фантазиями. Лишними, ненужными, но настойчивыми.

Наконец проклятые лосины закончились. Ножницы разрезали последний сантиметр у щиколотки, обнажая смуглую кожу, покрытую тёмными жёсткими волосками. Я перевела дух и перешла к бедру, двинувшись вверх от раны.

Здесь всё обстояло ещё хуже. Натяжение ткани было сильнее. Чтобы не повредить Лисовского, мне пришлось подсунуть руку под лосины. Моя ладонь скользила вверх вместе с ножницами. Под ней я чувствовала напряжённые мышцы и с усилием заставляла себя не отвлекаться от дела. И всё равно пальцы слегка подрагивали.

Лисовский молчал. Однако я слышала его тяжёлое дыхание и ощущала взгляд, который заставлял моё лицо гореть.

В комнате разливалось напряжение. Ощутимое, тяжёлое. Воздух наэлектризовался, словно собиралась гроза.

Зачем я согласилась на это?

В госпитале всё было просто и понятно. Там я десятки, если не сотни раз обнажала раненых, разрезала одежду, видела мужские тела, почти не замечая их различий. Но сейчас, здесь всё было иначе. Я не могла оставаться равнодушной. Не видеть, не замечать, не чувствовать.

Потому что каждый миллиметр моей кожи ощущал его близость. Каждая клетка моего тела стремилась к нему. Это была настоящая пытка. И я не могла её оборвать.

– Привстаньте, – тихо попросила я, дорезав лосины.

Лисовский мгновенно выполнил просьбу, словно только её и ждал. Мне пришлось склониться над ним, чтобы убрать обрезки.

И он не выдержал. Схватил меня за плечи, сжал с какой-то неимоверной, нечеловеческой силой.

– Что вы со мной делаете, Катерина Павловна? – спросил хрипло.

Я не ответила. Да этого и не требовалось. Лисовский не ждал слов, он ждал… моего согласия. Сигнала, мельчайшего намёка. Всё, что нужно – лишь слегка качнуться к нему. Только обозначить направление. И этого будет достаточно.

Одно нескончаемо долгое мгновение я колебалась, но, уже почти решившись, отклонилась назад.

– Остальное тоже нужно снять, – выдохнула чужим голосом, которого прежде у себя не слышала.

Отвернулась, делая вид, что ищу, куда положить обрезки. А на самом деле прячась от него и от себя. От нас обоих. Мне нужно несколько секунд, чтобы совладать с собой.

– Где у вас чистые рубашки? – спросила, не оборачиваясь, выигрывая себе ещё немного времени.

Он молчал. Мне пришлось повернуться, чтобы встретить его взгляд. В нём не было злости или разочарования, только усталость и понимание. Лисовский видел мою внутреннюю борьбу и желание устоять. Он принял мой отказ.

– В сундуке, – кивнул, обозначая направление, и начал снимать мундир.

Я открыла крышку стоящего в углу сундука, выбрала длинную плотную рубашку и понесла Лисовскому. Он уже стянул остальную одежду и теперь покорно ждал. В самой его позе была какая-то неловкая беспомощность, от которой ёкнуло в груди.

– Поднимите руки, – велела я.

Лисовский мгновенно послушался. Словно капитулировал передо мной. Возникшая между нами близость была робкой, слегка неловкой. Однако она значила много больше, чем телесная близость между мужчиной и женщиной.

Надевая на Андрея рубашку, я думала, что за пару часов мы перескочили сразу несколько ступенек, восхождение по которым занимает месяцы, если не годы.

– Теперь давайте в постель, Андрей Викторович, – я обхватила его за плечи, помогая лечь.

Почувствовала его тяжесть и тепло тела, оказавшегося так близко, как ещё не было. Приподнимаясь, Лисовский на миг потерял равновесие и обхватил меня за талию, чтобы удержаться. Потом отпустил, откинулся на подушки, протяжно выдохнув.

Я накрыла его одеялом и отошла.

Ну вот и всё.

Близость снова сменилась дистанцией. А я почувствовала, как холодно стало, и обхватила себя руками. Лишь сейчас обратила внимание, что всё это время на мне была надета лишь тонкая сорочка без рукавов. Это ведь почти прямое приглашение. Даже удивительно, что Лисовский не попытался зайти дальше.

Прежде чем уйти, я решила собрать испорченную одежду. Однако меня остановил тихий голос:

– Полежите со мной, прошу вас, Катерина Павловна.

Ну вот, стоило записать человека в благородные рыцари, как он стремится разочаровать.

– Просто полежите, клянусь честью, что не коснусь вас, – поспешно добавил Лисовский.

Потребовалась пара секунд, чтобы принять решение. Собственно, а почему нет? Мне ведь и самой этого хотелось.

Я поправила одеяло и легла сверху, стараясь не прижиматься к Андрею. Он пошевелился, сводя на нет мои старания. Однако, как и обещал, больше не предпринял никаких попыток.

– Спасибо, – прошептал Лисовский, вздохнул и закрыл глаза.

Я дождалась, пока он расслабится, дыхание станет ровным и размеренным, а затем осторожно, чтобы не разбудить, слезла с кровати.

В душе творился полный кавардак. С одной стороны я вымоталась как скаковая лошадь после забега, а с другой – хотелось петь и улыбаться.

Домой пошла пешком, чтобы проветрить голову и разобраться, что со мной происходит. Вывод меня ошарашил – кажется, я влюбилась.

– Ты почему так долго? – с порога напустилась на меня Машка.

– Да, барышня, – не удержалась Василиса, – вы к обеду обещались.

– Возникли непредвиденные обстоятельства, – ответила я уклончиво, не собираясь посвящать девчонок в подробности. Сама не до конца разобралась, что происходит.

– Садитесь за стол, разогрею, – велела Вася, и я улыбнулась – осмелела. Ещё недавно и в глаза глядеть не решалась.