— Ты знаешь Тихона? — спрашивает ее Анна, снова рассматривая двор.

— Я тут всех знаю.

— Это не он? — Анна указывает на крупного мужчину, лениво бредущего к каким-то хозяйственным строениям.

— Это блаженный Мишка, — снисходительно говорит девочка, — он взрослый, но глупый. Бабушка говорит, потому что его уронили.

— Увидишь Тихона, скажи мне, — просит Анна. Она не очень часто имела дела с детьми, но Раевский как-то объяснял, что с ними надо как с прислугой: говорить твердо и спокойно, не позволяя усомниться, что тебя надо слушаться.

— А зачем вам Тихон? Вас кто-то обижает?

— Пока нет, — Анна подтаскивает деревянный ящик к дыре у забора, садится на него и приглашающе хлопает рукой рядом. Девочка охотно пристраивается у нее под боком.

— Тихон хоть кому даст в зубы, — весело щебечет она. — Он сильный.

В общем, Анна и так не сомневалась, что на Щемиловку с ней отправится кто-то с навыками «в зубы».

— Так что вы с бабушкой здесь делаете?

— Приносим пироги для бездомных. Бабушка постоянно о ком-то переживает… Летом у меня были вши, — гордо добавляет она. — Потому что мы блаженны духом.

— Ого, — уважительно говорит Анна. — А жонглер или танцор такой же сильный, как Тихон?

— Мы со Стешкой думаем, что он князь…

— Как — князь? — изумляется Анна.

— Переодеванный, — таинственно округляет глаза девочка. — Вот такой, — и она манерно крутит запястьями, растопыривая пальцы. Задирает нос и поводит плечом.

Это совсем загадочно, и остается только надеяться, что Прохоров не поднимет такую незатейливую свидетельницу на смех.

В дыре виден кирпичный кусок здания с крепкой железной дверью. Если поднять глаза вверх, взгляд упирается в окна второго этажа — забранные решетками. Кажется, девочки-сироты склонны к побегам.

— Я прошу-прошу бабушку, чтобы мне тоже можно было жить там, — девочка обиженно кивает на дыру в заборе. — Там весело.

— Откуда ты знаешь?

— Мы со Стешкей подглядывали. Она порченая, со шрамом на лице, говорят, дорога ей в прачки или стряпухи, другого толка не будет. Ну, из-за шрама. А других девочек учат разному, кого танцам, а кого, — тут она оглядывается, будто боясь увидеть ворчливую бабушку за спиной, — а кого и разным фокусам. Вроде как жонглировать или карточным… Но это секрет. Стешка говорит, если я расскажу кому-нибудь, бабушка тут же провалится под землю.

— Тогда никому не рассказывай, — пугается Анна.

Девочка, важная от хранимых в ней тайн, торжественно кивает.

Анна снова оглядывается на двор, не желая быть застигнутой за подглядыванием. Сильного Тихона пока не видно. Должно быть, у него много других дел…

— Уй! — восклицает она, получив ощутимый толчок локтем в бок.

— Простите. Вот он, — восторженно лопочет девочка.

Мужчина лет сорока выходит из здания, прощаясь с тем, кто остается внутри здания. В его движениях есть что-то грациозное и небрежное, он гладко выбрит, щегольски одет и беззаботно смеется, а потом низко склоняется, вероятно, целуя руку женщине, невидимой за открытой дверью.

— С кем это он любезничает? — тихонько спрашивает Анна.

— С Евдокией Петровной, наверное… Она в приюте самая главная, Стешка ее боится… А бабушка говорит — раба божья…

— Как зовут твою бабушку? — уточняет Анна, ведь Прохоров наверняка заинтересуется такой осведомленной старушкой.

— Вдова Старцева, — степенно отвечает девочка.

Мужчина, наконец, легко сбегает с крыльца, а дверь закрывается. За забором снова становится пусто. Девочка вздыхает.

— И где вы живете? — задает Анна новый вопрос.

— Бабушка говорит, что нельзя бездомным говорить свой адрес. Они обязательно придут и украдут у нас что-нибудь. Ты бездомная?

— Конечно, бездомная. Если бы у меня был дом, разве я пришла бы сюда?

Девочка встает и начинает прилаживать доску обратно. Очевидно, ее интересовал только танцор. Анна спешит на помощь.

— Бабушка не любит, когда я лезу к сиротам, — объясняет она. — Но мы всë равно иногда играем со Стешкой, ее-то ничему не учат.

— Обидно, наверное.

— Она надысь так ревела, что обещалась до крови зарезать Евдокию Петровну. А что, Стешке уже десять. Она знаете какая смелая? Говорит, если из нее тоже не сделают даму, подожжет этот… — тут глаза девочки округляются.

Из приюта выходит статная крупная старуха и подозрительно крутит во все стороны головой.

— Бабушка, — пугается девочка и стрелой несется к ней.

Напрасно Анна пытается разглядеть лицо старухи, та слишком далеко.

Прохоров велел не слишком досаждать здешним обитателям расспросами, а просто оглядеться. Значит ли это, что она сделала достаточно?

Девочка, ставшая соучастницей проказы с заборной доской, вряд ли доложит о разговоре бабушке. Впрочем, ребенок бесхитростен и прямодушен, может, и до грымзы доберутся слухи, что новенькая совала свой нос в приютские дела.

А кто бы не совал? Ведь страшно в незнакомом месте.

Анна не решается дальше бродить по двору, возвращается в женский дом, садится на свою кровать и послушно ждет Тихона.

Его долго нет, и глаза после бессонной ночи слипаются, голова тяжелеет. Анна позволяет себе лечь, чужая фуфайка пахнет дурно, в комнатах гуляют сквозняки. Хоть бы без блох обошлось…

Во сне переодеванный князь жонглирует куклами, они то и дело выпадают из его рук…

— Ты, что ль, тут новенькая? — раздается хриплое.

Анна вздрагивает и просыпается, поспешно садится, не сводя глаз с угрюмого детины, нависающего над ней. Морда у него злодейского вида, а кулаки пудовые.

— Я Аня, — чуть заискивающе лепечет она.

Он усмехается, обнажая кривые желтые зубы:

— Горазда ты дрыхнуть… Нешто совесть чиста?

— А ты тоже священник? — огрызается она, моментально ощетиниваясь. — Тебе велено проводить и заплатить, а не в душу лезть.

Он прищуривается недобро, но Анна твердо выдерживает этот взгляд.

— Каторгой спесь не пришибло, так наша богадельня собьет, — бурчит он. — Из благородных?

— Была когда-то, — она встает. — А теперь считай что пустое место.

— Благородные тут редкие птицы, — он с нарочитым презрением сплевывает на чистый пол.

— В это сложно поверить.

— Ты тут не умничай, — свирепеет Тихон. — По дороге статьи распишешь, как на духу. Посмотрим, за что тебя караваном отправили…

Анна поднимается, тянется за сумкой, но Тихон цыкает на нее:

— Здесь оставь.

Вот же — вроде и не нужна ей такая память о каторге, а всë равно отчего-то жаль прощаться с привычной ветошью.

— Ты правда живешь на Вяземской лавре? — хмуро спрашивает он, когда они выходят из женского дома.

— Правда.

— Опасное местечко, а? В такую дыру разумные бабы не лезут. Благородная она…

Анна идет вслед за Тихоном и надеется, что все как-нибудь обойдется.

Больше всего Анна боится, что не найдет сходу нужный ей флигель, — на Вяземке ей прежде бывать не доводилось. Это воистину лабиринт из домов-колодцев с переходами и тупиками.

Она проходит под двумя арками Полторацкого переулка и выходит на пустырь, который со всех сторон подпирают глухие стены. Шаги Тихона за спиной тяжелые, неотвратимые.

Прохоров велел ей искать Тряпичный флигель — его легко узнать по пестрым тканям, которые сушатся на веревках в любое время года. «Это самая яркая примета, — сказал он, — вы не пропустите». А Анна подумала, что он слишком хлопочет, — она же идет в странноприимный дом, а не в притон, кому понадобится за ней следить.

И вот она здесь, под конвоем, и старый сыщик с его манерой думать наперед кажется ей единственной надеждой. Да полноте, ведь не позволит Архаров ей сгинуть безвозвратно под неусыпным бдением грымзы Аграфены!

И всë же тревожно.

Она неуверенно берет правее и выходит к длинному двухэтажному дому, во дворе его тянутся веревки с застывшими на морозе тряпками. От облегчения слезы выступают на глазах, но это еще половина пути.