— Да, кстати об этом, — небрежно говорит отец, — почему бы тебе не выйти за Архарова?

Это мигом возвращает ее к жизни, будто кипятком окатили.

— За кого? — переспрашивает она, крайне взволнованная таким поворотом беседы. — С чего вдруг?

— Аня, подумай логически: он не просто отправил посыльного с документами, а примчался к Шошину лично.

— И что с того? Кажется, возвращение моего паспорта входит в условия вашей сделки. Ты обеспечиваешь отдел СТО передовыми механизмами, а Архаров возится со мной.

— Не слишком ли рьяно он трактует условия этой сделки? Нет, Аня, ты как знаешь, а я вижу в его визите к Шошину и сладкоречивых речах в твою честь — заинтересованность совсем иного рода.

— Ну так призови его к барьеру, — требует она. — Разве ты намерен отдать свою единственную дочь сыщику?

— Пожалуй, однажды он станет генералом, — хладнокровно парирует отец. — Семья его хоть и простовата на провинциальный манер, но вполне достойна. Попробуй буженину, на клюкве.

Она щурится с подозрением.

— Это вы с Дмитрием Осиповичем сговорились? Так сплотились в ледокольных хлопотах, что решили породниться?

— Дмитрий Осипович со мной совершенно согласен, — невозмутимо кивает отец. — По его словам, Сашенька очарован моей дочерью.

Она даже руками всплескивает от возмущения:

— А что же заводы твои? Разве ты не думал отдать управление мне? Я сыск покидать не намерена, значит, на будущего мужа вся надежда!

— Управляющего наймешь, — усмехается он.

У Анны заканчиваются разумные доводы. Она только обессиленно обмахивается салфеткой — отчего так натоплено в этом доме?

— Аня, — вдруг с необычайной серьезностью признается отец, — я и вправду мечтал, что ты выйдешь за солидного заводчика, мы объединим капиталы… да только солидные заводчики, кажется, не хотят тебя. Ты можешь вернуть себе паспорт, однако клеймо каторжанки уже не смыть.

Она очень старается не думать, как отец предлагал свою дочь — порченный товар, и как ему отказывали. Подобные размышления лучше отложить на хорошие дни, когда она не настолько развинчена.

— А Архарову, значит, сгодится? — выпаливает Анна в сердцах. — Может, он и вовсе не намерен! Разумно ли строить умозаключения на одном только визите к какому-то Шошину!

— Ну собственно, я давно к нему приглядываюсь…

— Да ведь я ненавидела его больше всех на свете!

— Правда? — изумляется отец. — За что?

Она сдается. Если начинать с того, что было между ней и Сашей Басковым, то они совершенно запутаются. Поэтому Анна мрачно придвигает к себе первое попавшееся блюдо и перекладывает на тарелку заливное. Молча ест, хотя внутри все так и бурлит.

Это же надо!

Нашел, стало быть, папенька, в чьи руки пристроить опозоренную дочь.

И в то же время она запоздало пугается: а вдруг теперь отец и вправду навсегда вычеркнет Архарова из списка женихов (списка — из одной фамилии, иронично проявляет себя), так за кого ей тогда замуж идти?

И хоть она не собирается туда вовсе, но прекрасно понимает, что в этом мире есть только один человек, достаточно безумный и чуткий, терпеливый и храбрый, чтобы с ним было не страшно брести вперед, в старость.

— Ну, коли и впрямь ненавидишь, — неуверенно говорит отец, — то и бог с ним. К тому же, Мария Матвеевна к сему браку отнеслась весьма прохладно…

— Ты и с матерью Александра Дмитриевича успел поговорить? Когда, скажи на милость?

— … положу тебе такое приданое, что заводчики в очередь выстроятся.

— Вот только посмей!

— Что же мне делать, Аня?

— Ничего, — говорит она твердо. — Не делай ничего. Спасибо большое, папа, за старания, да только я как-нибудь сама своей жизнью распоряжусь.

Наверное, это звучит неблагодарно — заявлять такое сразу после того, как отец сторговался с Шошиным. И Анна, преисполнившись вдруг теплым чувством, смягчается:

— Я подумаю об Архарове, хорошо. Но если он мной не соблазнится — ты уже не обессудь.

— Разве ты не дочь своей матери? Справишься как-нибудь.

Если он даже Элен, которую презирает за распущенность, на помощь призвал, значит, и вправду настроен серьезно.

Архаров едва успевает открыть дверь, как она врывается внутрь, сразу сворачивает к лестнице, поднимается наверх, сбрасывая на ступеньки платок, пальто.

— Аня, — он торопится следом, — это встреча с отцом тебя так взбеленила? Из конторы ты уезжала спокойной…

Она разворачивается так резко, что покачивается, взмахивает руками, чтобы не потерять равновесие.

— Он отдал меня тебе, — восклицает она взбудоражено. — Потому как заводчики не хотят его опозоренную дочь, а ты бегал к Шошину!

— Идиоты, раз не хотят, — фыркает Архаров. — Ты-то чего так разволновалась? Отдал — и хорошо, хоть тут обойдемся без сражений.

— А ты, кажется, вовсе не удивлен, — она мечется между желанием крупно поскандалить, потому как весь день копилось, и неожиданно острым сочувствием к Архарову: ну ему-то за что?

— Аня, Аня, — он берет ее за руку, ведет в спальню. — Ты забываешь о том, что у меня свой человек в аристовском доме.

— Так это Дмитрий Осипович заварил всю кашу? По твоему наущению? Яблоко от яблоньки!

— Да бог с ними, с отцами, — смеется он, — ты ведь ответила, что с удовольствием выйдешь за меня?

— Сказала, что ненавидела тебя больше всех на свете. Попросила отца пристрелить тебя на дуэли!

— И чего еще я ожидал, — ухмыляется он, но она не ощущает от него ни обиды, ни горечи. И все напряжение перетекает совершенно в иное русло. Анна отводит его руки со своих пуговиц, начинает расстегивать черный сюртук сама, бормочет увлеченно:

— Тебе обязательно встречать меня при параде? Отчего не в халате, от которого избавиться куда проще?

— Я учту, — серьезно обещает Архаров.

Она смеется, тут же целует его, стягивает сюртук, все одновременно. Конечно, учтет, как учитывает все, что касается Анны.

— Мне не понравился этот день, — говорит Анна, глядя на стрелку часов, слишком медленно подбирающуюся к полуночи.

— Пожалуй, — задумчиво соглашается Архаров, — по большей части он был довольно бестолковым. Но как по мне, завершился превосходно.

Она фыркает и подтягивается повыше, чтобы лучше видеть его. Спальня всë еще ярко освещена, поскольку они так и не убавили свет.

Сколько лиц у архаровского спокойствия? Сейчас его черты кажутся мягче, нежнее, и первые, пока еще совсем тонкие морщины — незаметнее. Во время совещаний эта невозмутимость выглядит суше и резче. А когда начинаются сложные переговоры, где Архаров рискует всем, его лицо приобретает неподвижность едва не мраморную.

Все эти почти незаметные изменения кажутся ей личными сокровищами — отгаданными загадками, которые впору заносить в журнал наблюдений. Но доверить такое бумаге слишком глупо, поэтому Анна хранит их в себе.

Он не спрашивает о Раевском — пожалуй, никогда и не спросит. А ей больше не хочется возвращаться к тому человеку ни мыслями, ни словами. Наверное, Медников доложил, как прошла их встреча, а может, и нет, но вот-вот стрелка достигнет заветного деления, и всë останется во вчера.

— Знаешь, о чем я невероятно жалею? — говорит Архаров, улыбаясь. — О том, что не видел, как Владимир Петрович уговаривал тебя выйти за меня. Должно быть, это была битва титанов.

Теперь ей это больше не кажется жестокой насмешкой — пожалуй, она тоже готова рассматривать происходящее как некий казус.

— Будто ты не знаешь, каков мой отец, — она тоже улыбается, очерчивая пальцем изгибы его бровей. — «Почему бы тебе не выйти за Архарова, ведь однажды он станет генералом. А коли заупрямится, то не беда. Ты ведь дочь своей матери, соблазни его как-нибудь», — передразнивает она.

— Что? — он встревоженно хмурится, и Анна старательно разглаживает его брови обратно.

— Что? Полагаешь, я не гожусь в соблазнительницы?

— Владимир Петрович видит меня генералом? Тогда ему лучше не знать о том, что сегодня я отказал штабистам.