Ши Мин опустился рядом. Спину он держал неестественно прямо, но взгляд упирался в пол.

— Помнишь, как ты клещами тянул из меня мою боль? — пробормотал он с усталым вздохом. — Резал по едва зажившему и ни капли не сомневался, что прав. Ты делал мне очень, очень больно, но эта боль и вправду была необходима. Без нее я не смог бы пойти дальше и только крутился бы на месте в бесконечных сомнениях.

— Был бы поумнее, сам бы разобрался, — фыркнул Мастер, но Ши Мин только развел руками и едва заметно улыбнулся.

— Будь я немного умнее, и все вышло бы иначе. Или не вышло бы. Что толку думать об этом сейчас? Ты умеешь причинять боль другим и превосходно ранишь сам себя, но с этим и тебе не справиться. Я могу только предполагать, сколько раз ты помогал мне, но спрашивать бессмысленно, верно? Мы нанесли друг другу огромное количество ран и обид, и со временем мы сможем во всем этом разобраться, если…

Замявшись, Ши Мин снова вздохнул и закончил едва слышно:

— Если ты не решишь начать совсем новую жизнь. Ту жизнь, в которой мне точно не будет места.

— А тебе нужно место в моей жизни? — Горечь поднялась под самое горло, и Мастер задохнулся от странной смеси унижения и отчаянной, изуродованной гордости. — Я превратил твоего ученика в чудовище, способное убить свою семью. Я путал следы и уводил вас всех друг от друга, не желая вашей встречи. Разве кто-то вредил тебе так, как вредил я? Разве…

Стало вдруг жарко, и мутная тьма заволокла глаза, расползаясь все дальше и вместе с собой принося незнакомое безразличное облегчение. Яростно заморгав, Ло Чжоу попытался прогнать пелену и в раздражении провел по векам ладонью.

С пальцев капало горячо и солоно, дробной россыпью пятная шелк.

— Это что, слезы? — горячечным шепотом спросил Мастер и растерянно протянул влажную ладонь. — Слезы?

— Иногда мне кажется, что все мое предназначение сводится к роли заботливой няньки… — Перехватив его руку, Ши Мин осторожно сжал тонкие пальцы и с недоверием вгляделся в обескураженное, залитое слезами лицо. — Я едва оправился от потрясения, когда узнал, что за все эти годы ты лишь строил из себя обольстителя, но на деле никому не дал к себе приблизиться. Не говори мне, что и плакать тебе еще ни разу не доводилось.

Мастер неопределенно мотнул головой:

— Не для того я каждый день крашу глаза, чтобы слезами потом всю красоту смывать.

— Да что со всеми вами не так? — тоскливо пробормотал Ши Мин и протянул руку, но обнять не решился, только сжал плечо и переместил ладонь на спину, поглаживая выпуклую череду позвонков. — Что со всеми нами не так? Мы не решаемся говорить в глаза и просить помощи, потому что кажется, что никому нет до нас дела. Боимся любить, ненавидеть и плакать, не даем себе ни единой возможности жить. Если хочешь вести счет обидам, я мешать не стану, только и дальше держать тебя в клетке я не буду. Это не только твое решение, но и мое.

Тело под его ладонью было деревянным, и каждую косточку можно было прощупать сквозь тонкий слой тканей и неощутимую преграду кожи. Мастер неловко сжался и согнулся, будто избегая прикосновения; длинные, едва собранные пряди свесились вниз, закрывая лицо.

— Мы не в тех отношениях, чтобы ты меня лапал, — недовольно пробормотал он и дернул плечом.

Ши Мин со вздохом погладил острые лопатки:

— Мы именно в тех отношениях, чтобы я тебя лапал.

Несколько минут они сидели рядом, как два намокших воробья на ветке. Прошлое запуталось настолько, что хорошего от плохого не отличить, но воссоединение всегда следует начинать с простых и коротких шагов.

Научиться не отводить глаза. Научиться слышать и заново доверять.

— Я увидел тебя впервые, когда тебе едва исполнилось шестнадцать.

Тусклые непрошеные слова; и говорить об этом не стоило, но перед глазами Мастера появилась история, которой никогда не случалось, — два свободных, равных человека, связанных крепкими узами дружбы от юности до самой смерти. Ему вдруг показалось, что вся жизнь его закончилась пятнадцать лет назад или вовсе не началась еще и не длилась ни мгновения. Голову снова повело, мягко и почти незаметно, как после хорошего вина.

Ши Мин болезненно скривился и покачал головой, не то призывая замолчать, не то запрещая говорить самому себе. Его узкая ладонь скользнула по спине и с силой сжала плечо, возвращая чувство реальности. Мастер снова заговорил, торопливо проглатывая окончания:

— Мне тогда было около двадцати. Точной даты рождения я не знаю, поэтому года свои не считал. Только много позже начал отсчет — по твоим дням рождения. Я не стремлюсь к свободе: я не знаю ее. Просто боюсь разорвать последнюю ниточку и остаться посреди всего того, что наделал. Если не найти себе занятий, то можно внутрь себя заглянуть, а там… там только разочарование и чужие жизни. Своей у меня давно уже нет, даже мести не осталось, потому что я призвал к ответу всех, кто портил мне кровь. Клянусь, сколько бы грязи ни было на моих руках, но я никогда не вредил тем, кто был мне дорог. Или мне казалось, что не вредил.

— Ты делал многое, потому и ошибок у тебя больше, — негромко заметил Ши Мин и устало зажмурился. — Только покажи мне хоть одного человека, который обошелся без ошибок. Каждый из нас достоин прощения и протянутой в последнюю секунду руки, иначе какой вообще толк от близких? Ничего не изменится после того, как ты станешь свободным. Ты по-прежнему нужен Ду Цзыяну, и его дочери будешь нужен, и Юкаю нужен тоже, а Коту еще учиться и учиться этим вашим нечеловеческим способностям. А я и думать не хочу о том, каково будет остаться без тебя. Ничего не изменится после того, как связь будет разорвана. Неважно, что стало причиной нашей дружбы, она уже есть и никуда не денется. Дружба с тобой оказалась самой странной вещью, которая со мной случалась. Издали она кажется плоской тарелкой, в которой вода едва скрывает дно, но стоит коснуться — и провалишься с головой. Под тонкой пленкой скрывается целая бездна.

Целая бездна, в которую никто из нас до сих пор не заглядывал.

— Пусть Ду Цзыян сам воспитывает свою дочь, — скованно усмехнулся Мастер и зашарил по поясу в поисках веера; бок ныл невыносимо, и ему нестерпимо хотелось хоть на мгновение спрятать лицо и выдохнуть. — Нашли кому поручить!

Ши Мин покосился выразительно, но смолчал. Не найдя веера, Ло Чжоу соединил ладони и сжал их между коленей, силясь унять противную мелкую дрожь.

— Ладно. — Свой шепот он едва услышал, и даже от этого короткого слова внутри все обмерло. — Сколько можно тянуть. Поймал — так отпускай.

Какой болью отзовется разрыв многолетней магической связи, которая вросла в кости? Что пропадет, отомрет, что останется?

Осторожно пригладив растрепавшиеся длинные пряди, Ши Мин похлопал Мастера по согнутой спине и закусил губу, удерживая рвущийся смех.

— Слова для этого вовсе не обязательны, — серьезно заметил он. — Достаточно только желания. Ты уже свободен, с самого начала нашего разговора. Я боялся, что ты снова сбежишь или не захочешь объясниться…

Ло Чжоу медленно выпрямился, сбрасывая чужую ладонь. Только покрасневшие веки выдавали недавнее расстройство, но глаза сверкали холодно и льдисто.

— Что значит «уже»? — переспросил он отчетливо и громко.

— Дело сделано. — Ши Мин пожал плечами и поднялся. — Тебе нужно отлежаться и успокоиться, а после мы соберемся и начнем работу. Город разрушен, от империи остались только мы да банды мародеров, нет ни еды, ни денег. Всем погибшим тоже нужно устроить достойные проводы — больше нам нечего им дать. Так что иди и набирайся сил. Если решишь улизнуть, я привлеку к поискам Кота и за последствия не отвечаю.

Несколько мгновений Мастер молча открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, после чего нехорошо прищурился.

— Иди уж, утешитель! — Привстав, он слегка согнулся в подобии поклона и снова упал на скамью, болезненно скривившись. — Сделаем вид, что я отчаянно сопротивляюсь и прямо сейчас исчезаю где-то в глубинах дворца.