Здесь два крупных изображения. На первом — мечтательная улыбка покойной актрисы Вересковой, а на второй — латунное сердце в пустой груди.

В глаза бросается заголовок: «Таинственная смерть примы 'Декаданса».

Ноги у Анны слабеют, а руки дрожат. Она с ужасом смотрит на снимки и не может дышать.

— Виктор Степанович, — просит сбивчиво, — вы отправьте записку инженеру Мельникову, помните адрес? Скажите, что я сегодня приеду позже… Мне надо на службу.

— Так и я туда собираюсь, — напоминает он, — сразу после завтрака.

— Да, завтракайте, — Анна уже несется в прихожку, дергает с крючка свое пальто, забывает про платок.

Она ловит на улице пар-экипаж и даже не торгуется, хотя возница и задирает безбожно цену.

Больше всего Анна боится, что Архаров или Прохоров еще не успели приехать в контору, все же еще рановато. Может, надо было ехать на Захарьевский переулок? Да ведь разминуться могли.

Однако Прохорова она встречает уже на ступенях.

— Григорий Сергеевич, — она хватает его за рукава. — Газеты! Снимки!

— Видел, Анечка, видел, — торопливо и гневно отвечает он. — Я этого Левицкого за шкирку сюда притащу. Да вы не волнуйтесь, у нас к нему такой счет, что мы за все разом спросим.

Она отпускает его, смотрит всполошенно вслед, а потом бежит внутрь, наверх, к Архарову. Дверь в его кабинет открыта — значит, здесь уже, здесь!

Она влетает туда без стука:

— Александр Дмитриевич, это не я! Не мои снимки ушли писакам… Я даже вчера не успела их проявить, вы и сами знаете, — частит, тяжело дыша.

— Ступайте, Ксения Николаевна, — ровно говорит он, — мы позже договорим.

Только сейчас Анна видит Началову в каком-то очередном очаровательном наряде, сплошь кружева и воланы, и без сил падает на стул.

— Вы, кажется, взволнованы, — участливо говорит Началова.

Однако Архаров недвусмысленно распахивает перед ней дверь пошире.

— Может, Анне Владимировне чая прислать? — неторопливо выплывая в коридор, предлагает Началова.

— Благодарю вас, — крайне вежливо отзывается шеф, — но мой кабинет не место для чаепитий.

Он выпроваживает барышню и возвращается к Анне. Стоит перед ней, скрестив руки на груди — явно не добрый знак.

— Ты с ума сошла? — спрашивает резко. — Как тебе только в голову пришло возводить такой поклеп на саму себя, да еще и при посторонних?

— Но откуда-то же взялись эти снимки! — протестует она. — Фотоматон — не игрушка, его в кармане не принесешь! Нужно время, чтобы установить его, настроить… Только у меня была такая возможность! Но я правда ничего никому не отдавала, — и она всхлипывает, растеряв все связные мысли. Остается только страх — обвинения, отверженности, недоверия.

— Такая возможность была не только у тебя, — пытается воззвать к ее разуму Архаров. — Еще она была у убийцы.

— Что?..

Анна облизывает пересохшие губы и оживает. Да, все верно. Убийца подготовил такую красивую мизансцену не для того, чтобы она осталась незамеченной для публики. Озеров говорил о тщеславии…

— Бог мой, — шепчет она, — вот кто отправил снимки в газету… Прости, наверное, я кажусь тебе неврастеничкой.

— О, нет, — быстро отвечает Архаров, — у твоего страха достаточно причин. Неважно, успела ты проявить снимки или нет, ведь достаточно просто передать стеклянные пластины с негативами. Если Левицкий заявит, что ему их прислали, нам придется пересчитать пластины в твоем фотоматоне. И хорошо бы все они оказались на месте.

— Давай сделаем это немедленно, — вскакивает она на ноги, но он качает головой и усаживает ее обратно.

— Уйми свою безрассудность, Аня, — просит он. — Я не собираюсь проводить у тебя обыск и бросать тень на твою репутацию, если только смогу этого избежать. Просто оставайся здесь, под моим присмотром, мы дождемся Левицкого и послушаем, что он нам скажет.

Она слишком встревожена, чтобы сидеть на стуле безо всякого дела, но приходится подчиниться. Неподвижность кажется пыткой, и Анна ерзает и крутится, будто надеясь подстегнуть минуты.

— Ты завтракала? — снова вернувшись к своим бумагам, спрашивает Архаров. — Может, и правда попросить чая?

— У кого? — рассеянно спрашивает она. — Зина еще дома, рань-то какая. Не спится тебе, Саша?

— Сам не сплю и Григорию Сергеевичу не даю, — подтверждает он. — Давай подумаем вместе, Аня. Мы не знаем, как выглядит Ширмоха, не знаем, какое положение он занимает в обществе, даже не знаем, мужчина это или женщина. Прежде все его дела решались через Гаврилу-барина, коего наши жандармы доблестно застрелили… Единственное, что я предполагаю достаточно смело — что это человек старше сорока лет, очень обеспеченный, с безупречной репутацией. Однако он одиночка, без семьи и без хоть какой-то родословной, если только не вымышленной.

— И что вы с Прохоровым намерены делать?

— Ловить на живца, вероятно, — задумчиво тянет Архаров. — Тот же трюк, что и Сашей Басковым: если ты не можешь вычислить преступников, то сделай так, чтобы они нашли тебя сами.

— Каким же это образом? — Анне никак не удается отвлечься от своих переживаний, и она спрашивает без особого интереса.

— Да, это хороший вопрос, — морщится он. — Что же выманит Ширмоху из его норы? Скажем, мы над этим все еще размышляем.

Она все-таки не удерживается на стуле, срывается с него, расхаживает туда-сюда. А если все-таки пластины из ее фотоматона? Кто и когда передал их газетчикам?

— Аня, — Архаров наблюдает за ее метаниями с явным неодобрением, — ты понапрасну так терзаешь себя.

— Позволь мне спуститься вниз и самой все проверить… В конце концов, это моя работа, что такого…

Однако именно в этот момент раздается стук в дверь, а следом появляется Прохоров с неким низеньким и совершенно круглым господином, одетым франтом. Его жилет, в серебристую полоску, просто кричит о самодовольстве.

— Александр Дмитриевич, — оживленно восклицает франт, — ну наконец-то меня впустили в святая святых… Поделитесь своими суждениями по делу Вересковой? Какое одиозное убийство!

— Присаживайтесь, Аполлон Модестович, — сухо предлагает Архаров.

— Конечно-конечно, с удовольствием. Хоть меня, буквально, и подняли с постели…

Архаров иронично оглядывает писаку целиком — от тщательно уложенных волос до блестящих запонок, потом хмыкает:

— Спите при полном параде? Или уже с утра собрались на улицы, чтобы полюбоваться тем, как продаются газеты?

— Какая проницательность, — сладко улыбается Левицкий. — Недаром вы у меня в любимчиках среди всех полицейских города.

— И отчего ваша симпатия мне все время выходит боком? — усмехается Архаров. — Впрочем, вы знаете, ради чего я вас сюда пригласил. Откуда у вас снимки из спальни Вересковой?

Анна чувствует, как кровь отливает от лица, и слепо хватается за подоконник. Прохоров пересекает комнату и встает рядом с ней, дружелюбно подмигнув.

— Снимки из спальни Вересковой, — повторяет Левицкий с отвратительным сладострастием, — это вершина моей карьеры! Ни один журналист Петербурга не может похвалиться подобной удачей.

— И как же вы ухватили эту птицу счастья за хвост?

— Прибыл в особняк на Мойке по приглашению его хозяйки, — торжествует журналист. — Да-с, вот-с, так все и было! Блистательная Аглая Филипповна сама назначила нашу встречу на десять утра! И попросила взять с собой фотоматон, поскольку планировала большой материал о своей персоне.

От облегчения Анна приваливается к Прохоровскому плечу — такому знакомому. Как в тот день, когда они вдвоем сидели на заснеженном заднем дворе и не слышали друг друга после стрельбы.

— И вместо того, чтобы вызвать полицию, вы хладнокровно сделали снимки убитой и бестрепетно их опубликовали? — бесстрастно уточняет Архаров. — Признаться, я потрясен вашим цинизмом.

— Мы с вами похожи, Александр Дмитриевич. Оба ставим свою работу превыше всего.

Шеф принимает сие весьма сомнительное заявление, не моргнув глазом.