— А наливки нет? — весело спрашивает Медников у автоматона.

— Ступайте к нам, мы вам нальем! — доносится голос из глубины лавки, и они идут на этот голос мимо диванов и кресел, отчего кажется, будто это светский салон.

Из-за бархатных портьер появляются двое хозяев — оба с образцовыми усами, завитыми в кольца. Анне даже кажется, что у нее в глазах двоится: смоляные кудри, жгучие глаза. Хоть сейчас выпускай на променад в Летний сад — если не сдует, так барышни непременно впечатлятся.

Медников важно представляется, и видно, как ему нравится произносить: «Коллежский регистратор, сыщик специального технического отдела сыскной полиции Петербурга».

А вот приставку «младший» он пропускает, едва не с нежностью замечает Анна.

Индюк индюшатничает, но совсем немножечко.

— А вот и полиция, — говорит тот из братьев Беловых, что в розовом шейном платке.

— А мы вас ждали, — добавляет тот, что в сиреневом.

— Ну вот и дождались, — Медников пытается быть грубовато-снисходительным, но получается чересчур неуверенно. — Есть в чем признаться?

Анна выступает вперед.

— Латунное сердце с филигранью из лилий, — говорит она. — Внутри заводной музыкальный механизм и рубин в форме слезы. Редкая вещь.

— Уникальная, — отвечает розовый платок. — Мы три месяца над ней работали в четыре руки.

— И кто же заказчик? — нетерпеливо спрашивает Медников.

— Аглая Верескова, — сообщает сиреневый. — Актриса.

— Как⁈ — хрипло переспрашивает Юрий Анатольевич.

— Мы как газеты утрешние прочитали, так и места себе не находим, — говорит сиреневый платок. — Наше сердце на передовице! Да в покойнице… Вот уж слава, которой мы не искали… Хотели сами к вам, да заспорили, куда идти, в ближайшую будку или в отделение на Мойку.

— А бумаги все подняли, извольте взглянуть, — розовый платок приглашает их к конторке из красного дерева. — Аглая Филипповна приехала к нам десятого сентября и сделала заказ.

— Сама приехала? Вы уверены, что это она, а не какая-нибудь другая особа, прикинувшаяся актрисой? — спрашивает Медников.

Братья Беловы переглядываются.

— Сложно сказать, — поглаживает ус розовый платок. — Мы ведь Верескову только на афишах и видели.

— К нам пришла дама, которая представилась этим именем, — приходит ему на выручку брат, — а кроме того, она была в густой вуали, которую так и не подняла. Разумеется, никаких документов мы у заказчиков не спрашиваем.

— Вот, посмотрите, она привезла набросок и точные размеры, — розовой платок указывает на эскиз.

— Точные размеры? — глухо переспрашивает Медников, и Анна точно знает, о чем он думает. Механическое сердце должно было быть не больше и не меньше, чтобы полностью закрыть дыру в груди мертвой женщины.

— Кроме того, потребовала, чтобы механизм внутри играл определенную мелодию — песенку про звезды и волны. Она даже привезла ноты! И завода должно было хватить не меньше чем на три часа.

— На сколько точно хватало вашего завода? — уточняет Анна. Сердце перестало петь, когда они ехали с Озеровым в труповозке, а самой ей пока не хватило времени запустить мелодию и проверить ее длительность.

— Три часа ровно.

Она пытается сообразить: Левицкий зашел в особняк в десять утра, сделал снимки, отправил мальчишку в полицию, приехали городовые, послали за Медниковым…

По всему выходит, что убийца ушел за несколько минут до появления журналиста. Расчетливый и хладнокровный тип.

— Откуда взялся рубин? — задает новый вопрос Медников.

— Его тоже привезла Верескова… ну или та, кто представилась ее именем. Форму рубина — слезу — она изобразила на эскизе.

— Заплатила сразу, не торгуясь.

— Эти бумаги мы заберем, — сыщик аккуратно убирает выписку из книги учета, эскиз. — Вам придется прийти к нам, чтобы дать показания. Я напишу, куда и во сколько.

Братья грустнеют, но не спорят.

В конторе Анна первым делом идет в буфет, к Зине. Что бы там ни происходило с Вересковой, а голодать, как вчера, она не намерена.

И застает подругу разъяренной.

— Ты как хочешь, моя дорогая, а Голубева я этой вашей Началовой не спущу! — выговаривает Зина. — Совершенно расстроила нам старика! Разве так можно? Что у нее под кружевами — ледышка вместо души?

— Ты уже знаешь… — чуть виновато тянет Анна и тут же получает нагоняй:

— Знаю! Знаю, что ты даже не вступилась за него! Ты помнишь еще казенное общежитие номер семь? Понимаешь, где бы мы оставались, кабы не его участие и доброта? Как ты можешь стоять в стороне, пока его чувствами пренебрегают?

— Я не придумала, как остановить Началову, не обострив разговор, — оправдывается Анна.

— Ладно, оставь это дело мне, — смягчается Зина. — И не думай, будто я поверила, что сегодня ты собираешься остаться у отца!

— Не поверила — и молчи.

— Молчу, Анечка, молчу. Но и ты разум не теряй.

Анна смеется.

— Это не такой мужчина, от которого можно потерять разум, — успокаивает она подругу.

До вечера Анна пишет отчеты, проводит собственную экспертизу латунного сердца, проверяет наконец заряд у музыкального механизма — действительно, три часа ровно.

Ее терзает неопределенность: во сколько можно будет собираться к Архарову? Обычно он задерживается в конторе допоздна, но ведь она объявила ему о желании приехать. Значит ли это, что он изменит своим привычкам? Или не значит?

Не спрашивать же у дежурного, на месте шеф или уже отбыл?

И для чего ей такие сложности? Стоит ли оно того?

Выведенная из себя всеми этими глупостями, она прощается с коллегами и выходит на улицу. А там совсем непроглядь, поземка и метель схлестываются в завихрениях ветра, и не разобрать, где земля, а где небо.

Анна тут же теряется в этом буйстве природы, пытается пробиться к тому месту, где обыкновенно стоят уличные извозчики, но даже не разбирает, в правильном ли направлении движется.

Это похоже на отчаяние: так стремиться куда-то, но даже не понимать, куда именно.

Пар-экипажей, конечно, нет — кому охота колесить по городу среди такого безумия. Анна закрывает уши руками, оглядывается по сторонам и тихо ругается сквозь зубы. Какой-то мужик в лохматой овчине появляется будто из-под земли, и она шарахается от него в сторону, вдруг испугавшись всего на свете: и неведомых мстителей, и просто лиходеев, ищущих добычу.

Но мужик проходит мимо, спеша по своим делам. А рядом с Анной останавливается древняя колымага, дверь которой распахивается и оттуда выглядывает филер Василий.

— Садитесь уж! — перекрикивая ветер, грубовато велит он.

Анна с облегчением хватается за его руку и оказывается в спасительной темноте, где так же холодно, но хотя бы нет снега.

— А если бы тот детина с топором был? — спрашивает она филера, отдуваясь. — Вы бы за меня заступились?

— Куда едем, Анна Владимировна?

— На Захарьевский… Так заступились бы? Вам ведь Александр Дмитриевич меня и спасать велел, а не только следить? — настаивает она.

Василий закатывает глаза, открывает скрипучее окошко и передает адрес, а потом с большим трудом захлопывает его снова — оно совсем разваливается.

— Ничего приличнее в такую дрянную погоду не сыскалось, — оправдывается он.

— У вас нет своего экипажа? А если меня похитят и увезут в неизвестную сторону?

— Если вас начнут похищать, я определенно вмешаюсь, — основательно объясняет филер. — Сложно следить за товаром, если не знаешь, где он находится.

— За товаром, — повторяет она глубокомысленно. — Разве у меня нет тайной клички, как и полагается в вашем деле?

Василий смотрит на нее в явном замешательстве. Очевидно, никогда прежде подопечные не задавали ему столь каверзных вопросов.

— Мышь, — неохотно и с явной мукой в голосе сообщает он.

Анна даже подпрыгивает на потертом сиденье.

— Это кто такое придумал? — возмущена она. — Ничего приятнее вам в голову не пришло?