Она не видела того, что творилось на поляне. А я жалела, что сама не могу вот так в кого-нибудь уткнуться, и не видеть.
Но смотрела. Не могла отвести взгляда, словно камера, фиксирующего всё, что творилось за тонкими стеблями камыша.
Первым упал Евсей – острый штык на конце ружья вонзился ему в грудь. Старик захрипел, оседая на землю, у того самого бревна, где часто дремал августовскими ночами.
– Мамочка! – завопил мальчишка, и тут же был снесён промчавшейся лошадью.
Всадник успел рубануть вправо. И вот уже мать, бежавшая на помощь, безвольной куклой упала в двух шагах от сына.
Я не заметила, как начала плакать. Только почувствовала горячие дорожки, стекающие по щекам и тут же остывающие.
– Бей их, бабоньки! – тонко крикнула Верея, занося топор.
От удара ближайший к ней солдат покачнулся и начал разворачиваться. Я увидела, что рукоять торчит у него из плеча. Растерянная травница выпустила своё оружие. Прежде она только спасала. Прежде ей не приходилось убивать.
Слаженный залп из ружей, и Верея рухнула на землю раньше убитого ею солдата.
Я всхлипнула, сильно сжав Машу. Она тоненько пискнула от боли.
– Ш-ш-ш… Прости, маленькая, – зашептала я, глотая слёзы. – Потерпи немного.
Бой и правда вышел недолгим. Не бой, резня. Три десятка вооружённых солдат против кучки испуганных женщин.
Пальба смолкла. Крики тоже.
К костру вдруг подошла Спиридоновна. Она была тепло одета, волосы покрывал платок. Окинув поляну растерянным взглядом, Агриппина обратилась к одному из французов.
– Что ж вы натворили, ироды? Зачем же всех порешили? Божились ведь только барышню нашу на тот свет отправить…
– Ты сказаль, тут есть провиант. Где? Показывай! – произнёс француз с акцентом.
Его форма немного отличалась от остальных, я решила, что это офицер. К тому же он весьма неплохо говорил по-русски.
Понятно, как Агриппина сумела с ним договориться. Но я не понимала, КАК она могла это сделать? Зачем? Предать своих? Увидеть, как их пронзают штыками солдаты врага?
Ради чего? Чтобы отомстить своей госпоже?
– Вы всех убили! – повторила Спиридоновна, словно и не слыша, что сказал француз. – Убили…
– Убили! – рявкнул офицер, хватая её за локоть и разворачивая к себе. – И тебя сейчас убьём! Merde russe! Говори, где еда!
– Убили… – Агриппина стянула платок, закрыла им лицо и завыла. – Убили…
Упала на колени, сотрясаясь от рыданий.
– Merde russe! – зло выругался офицер, сплюнув на землю. – Fouillez tout ici![23]
– Que faire d'elle, mon lieutenant?[24] – стоящий рядом с ним солдат кивнул на воющую Аргриппину.
Офицер брезгливо скривился.
Tuer! – выдавил он, добавляя: – Tuer tous les russes![25]
В тот же миг солдат достал нож. Даже не зная французского, я поняла, что приказал ему офицер. Зажмурилась, когда лезвие ударило в спину Спиридоновны.
Дура ты, Агрипка! Из-за дурости своей всех погубила. И себя тоже.
Французы рыскали по поляне, уничтожая всё, что мы создавали. Жгли и смеялись. Они явно презирали нас, не считая за людей. Вот только я не могла понять – почему. Тот же молодой кавалерист пощадил нас с Мари, узнав, что мы не партизаны. Или просто не смог убить девочку, говорившую на его языке?
Со стороны мельницы раздались победные крики. Нашли наши запасы. Они пришли сюда за едой.
Значит, могли бы забрать продукты и уехать. Не убивая женщин и детей. Не сжигая наше хлипкое убежище, которое никого не сберегло.
Зачем они это сделали? Из ненависти? Извращённого удовольствия?
Что может заставить одного человека убивать другого – безоружного и беззащитного? Я не могла вообразить ни одного варианта ответа. Значит, это не люди. Это чудовища в человеческом облике.
Они ушли до рассвета.
Пребывание французских монстров в лагере продлилось не дольше часа. И большую часть этого времени они собирали и грузили на лошадей продукты.
Когда всё стихло, и на поляне был слышен лишь треск горящего дерева, я продолжала сидеть в камышах. Нижняя часть тела онемела и замёрзла. В какой-то момент я перестала её чувствовать. Однако пошевелилась, только когда Мари заёрзала у меня на руках.
– Они ушли? – шёпотом спросила малышка.
– Не знаю, кажется, да, – мой собственный голос показался сиплым, чужим.
Словно за этот час я перестала быть и собой, и Катериной, а стала кем-то ещё. Женщиной, утратившей веру в добро и человечность.
– Я проверю, что там, а ты побудь пока тут, хорошо? – я хотела ссадить Мари, но не вышло. Малявка вцепилась в меня руками и ногами, отказываясь оставаться одна.
– Нет, – заявила она упрямо. – Я пойду с тобой.
– Но там может быть кто-то из этих монстров, Маша! – я возмутилась её глупому упрямству. – Что если они прячутся и ждут, когда мы выйдем?
Кажется, я находилась на грани истерики. Ещё немного – и завою как Спиридоновна, осознавшая, что обрекла всех на смерть.
– Монстры? – удивилась Мари. – Ты думаешь, это чудовища?
– Да, чудовища из кошмаров, они только внешне похожи на людей. Именно поэтому ты должна посидеть тут, пока я всё проверю.
– Нет, я пойду с тобой. Если чудовища убьют тебя, пусть и меня тоже. Я всё равно пойду за тобой, если ты меня оставишь!
Никогда прежде Мари так не упрямилась. И я вдруг подумала, что она права. Если меня убьют, каковы её шансы выжить в лесу, полном вот таких отрядов врага?
– Хорошо, идём вместе, – я сдалась.
Чтобы встать, мне всё-таки пришлось поставить Марусю на землю. То есть в воду. Пусть у берега её было совсем немного, однако ил просел под нашим весом и не спешил выпускать. Пришлось упереться руками, под которыми жадно чавкнуло.
Лишь стоило встать на ноги, как в них вонзились сотни, если не тысячи острых, тонких иголочек. Я втянула воздух сквозь зубы, заставляя себя сделать шаг.
– Маш, тебе придётся идти самой, – выдохнула со стоном. – Дай руку.
Добившись своего, малышка снова стала послушной. Её холодные пальчики обхватили мою ладонь.
Надеюсь, мы не заболеем после долгого сидения в ледяной воде. Иначе можно сразу ложиться на землю и умирать – всё равно с температурой в лесу без укрытия не выжить.
Я заставила себя отбросить упаднические мысли. И так всё хуже некуда, не время раскисать! Я несу ответственность не только за себя, но и за Мари, поэтому должна выжить и доставить её в безопасное место.
Пять метров до нашей постели мы проделали минут за пять. Мои ноги сейчас больше напоминали заржавевшие протезы. Каждый шаг стоил усилий. Боль, казалось, вгрызлась в каждую мышцу, не пропуская ни миллиметра тела.
К счастью, онемение постепенно отступало. Добравшись до одеял, я хмыкнула. Французы иссекли постель саблями, то ли рассчитывая найти там нас, то ли расстроившись, что не нашли.
– Снимай носки, – велела Маше, стягивая с себя промокшую одежду.
Сначала замотала ступни ребёнку, затем занялась собой. Стало самую чуточку, но теплее.
К тому же начало светать.
Лагерь выглядел вымершим. Только догорающие постройки, неподвижные тела и кровь, кровь повсюду.
Маша сама нашла мою ладонь. Я бы и хотела защитить её от этого зрелища, но не могла.
– Пошли к костру, согреемся и подумаем, что делать дальше.
Едва мы двинулись, с той стороны раздался стон. Неужели кто-то выжил?!
Я выпустила тонкие пальчики Мари и бросилась на помощь.
У костра лежал Евсей. Однако надежда не оправдалась, старик был мёртв. Я искала пульс, исследуя уже холодную шею и оба запястья. Только окровавленной груди коснуться не решилась. Запахи крови и гари, смешавшись, превратились в нечто, столь резкое и удушливое, что кружилась голова.
Стон раздался снова.
Я подняла голову.
По ту сторону костра лежала Агриппина. Под ней тоже растекалось красное пятно, однако Спиридоновна была ещё жива.
