Я переживала на него и ругала за легкомыслие.

– Когда ты повзрослеешь, Андрей? Ты один раз уже сделал себе хуже своим бараньим упрямством. Хочешь повторить? У тебя – жена и дочь, ты должен думать о нас.

Да, он ездил не просто так. Лисовский нанял стряпчего для восстановления моих документов. Нашёл архитектора, который будет строить усадьбу. Но всё это прекрасно подождало бы до конца зимы, когда рубцы подживут и не станут взрываться от боли при каждом неловком движении.

– Ты слишком порывистый, тебе нужно научиться оценивать свои силы, – пыталась до него достучаться.

– Кать, как ты не понимаешь, не могу я сидеть без дела. Я от этого хирею, как будто зарастаю мхом.

Я понимала, что он привык к другой жизни. Ему трудно перестроиться. Но придётся, потому что дороги обратно уже нет. Из военного ведомства пришло письмо с благодарностью за службу и сообщением о выходе ротмистра Лисовского в отставку.

Я боялась, он снова закроется. Однако Андрей сделал правильные выводы из нашего разговора и начал строить планы на будущее. Правда, пока в виде вопросов, и лишь когда мы оставались в тишине его комнаты.

А я выбрала день, когда ему стало лучше, велела Машке присматривать за папа´ и отправилась в Васильевское.

Сердце билось в предвкушении. Я уже и не вспоминала, что впервые увидела усадьбу несколько месяцев назад. Уже разорённой. В душе я считала её домом. Туда хотела вернуться, там жить и стать счастливой.

Трошка сидел впереди, правя Звёздочкой. Мужу Авдотьи было под шестьдесят, с седой лохматой бородой и вечно встрёпанными редкими волосами, сейчас прикрытыми ушастой шапкой.

Я тоже оделась потеплее, в крестьянскую одежду, за неимением своей. Платья и шубка из Беззабот не годились для поездки на открытых ветру и морозу дровнях.

Трофим хорошо знал округу, часто сворачивал с дороги, сокращая путь. Правда, лошадка вязла в снегу, и приходилось слезать с саней, чтобы облегчить вес. Однако я даже радовалась возможности пройтись по протоптанному копытами и полозьями снегу.

Мы подошли к Васильевскому со стороны реки. Усадьба была занесена снегом, скрывавшим разруху. И выглядела даже миленько. Пока в глаза не бросалось пустое место на высоком берегу, где стоял господский дом.

Сердце кольнуло острой иголкой.

Ничего, мы всё отстроим. Будет лучше, чем раньше. Скоро приедет архитектор, предложит свои варианты.

Я загнала тяжёлые мысли подальше и указала Трофиму в сторону сада, за которым прятался погреб.

Когда мы подошли ближе, стали видны частые цепочки следов. Иногда они перекрывали друг друга. Здесь кто-то ходил. И весьма часто.

Я насторожилась, указала Трошке на следы. Он остановил лошадь.

– Может, туточки обождёте, Катерина Пална? А я гляну, чего там? – предложил.

Я кивнула. Конечно, от безоружного старика немного проку. Однако он мужчина, ему логичнее идти на разведку. Стиснув в руке поводья, я провожала взглядом Трошкину спину. На фоне заснеженного сада тёмный тулуп смотрелся мрачно и навевал тревогу.

Только бы не французы. В Беззаботах говорили, немало осталось на нашей земле тех, кто не успел уехать вместе с армией. Они бродили от дома к дому, на смеси французского и ломаного русского языков просили подаяние. Обращались к людям «cher ami» (дорогой друг), за что их прозвали «шаромыжниками».

Но при случае французы промышляли разбоем, не брезговали насилием. И я поняла, как опрометчиво поступила, уехав рано утром, до того, как проснулся Андрей. Он говорил, что даст мне с собой пистолет. А я отмахнулась, не желая иметь дела с оружием. Мне и в голову не приходило, что кто-то может бродить в разорённом поместье.

Трофим скрылся между деревьями. Я почувствовала, как замёрзаю, стоя без движения. Тихо фыркнула Звёздочка, ткнувшись носом мне в рукав. Мол, не дрейфь, прорвёмся.

А затем зашагала вперёд, дёрнув повод из моей ладони. Я не ожидала такого манёвра, поэтому не слишком сильно сжимала пальцы.

– Стой, куда ты пошла? – позвала глупую лошадь.

Она не обращала внимания на мой неуверенный голос и продолжала шагать в том направлении, куда ушёл Трошка.

– Звёздочка, стой! – я побежала за ней, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь.

Это оказалось бессмысленным. Лошадь не останавливалась, а моей силы не хватало, чтобы её удержать. Поднять поводья с земли я не решилась, слишком близко от копыт. До морды не доставала. Лошадь видела, что я тяну руку, и дёргала головой.

С пару минут я ещё гналась за ней, а затем отстала.

– Пусть тебя шаромыжники съедят, глупая скотина, – с досадой пожелала ей вслед. И сама двинулась за санями.

Звёздочка обогнула сад и остановилась у теплицы. Сквозь разбитое стекло виднелись печально обвисшие стебли томатов. Лошадь заинтересованно потянула к ним голову.

Но я уже на неё не смотрела. Потому что у бани рядышком стояли две фигурки, а напротив застыл Трофим. Они разговаривают, значит, не французы. Да и фигурки не выглядели опасными. Скорее, наоборот – тонкие, мелкие, закутанные в тряпьё.

Я прошла мимо Звёздочки, всё ускоряя шаг. Если поначалу одна из фигур казалась смутно знакомой, то теперь, когда я подошла ближе, вовсе не поверила своим глазам. Хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не сплю.

И только когда Лукея, услышав шаги, повернулась ко мне и растерянно пробормотала:

– Барышня? – я всхлипнула – не померещилось.

А потом бросилась к ней. Обняла, чувствуя, как она исхудала. От лёгкой округлости здорового тела не осталось и следа. Лукея затихла, казалось, у неё нет сил, чтобы обнять меня в ответ.

Я отпустила её, разглядывая. Осунувшееся лицо, на котором прибавилось морщин, заострившийся нос, запавшие глаза. Рядом с ней стоял мальчишка лет десяти. Я его видела прежде у мельницы, но не помнила имени. Он тоже ужасно выглядел.

– Я так рада, что вы живы! – мне всё ещё было сложно поверить.

Однако этим двоим нужна помощь и быстро.

– Лукея, ещё кто-нибудь выжил?

Она медленно покачала головой.

– Дружок, – ответил мальчишка, потом тихо добавил: – Мы хотели его съесть.

И вдруг разрыдался.

– Всё-всё, Потя, ну всё. Не придётся есть твоего дружка. Наша барышня приехала.

Дружком оказался лохматый пёс. Его я тоже помнила, он бегал за мальчишкой. Только сейчас шерсть у Дружка свалялась клочьями. И он больше напоминал собачий скелет, с трудом переставляющий лапы. Сил у пса не хватило даже на лай. Он вышел из бани и стоял, широко расставив лапы.

– Всё будет хорошо, – пообещала я им.

Дальше мы не медлили. Отправились прямиком к погребу. Лукея попросила сладкий компот для них с Потей. Наверное, это был лучший вариант, учитывая имеющиеся продукты. А Дружку я выдала морковь. Глядя, как он медленно, с усилием пытается её грызть, сама чуть не разрыдалась. Мальчишка достал нож, спокойно вытащил морковку из пасти собаки и начал отрезать маленькие кусочки, которые питомцу будет легко жевать.

Мы с Трофимом загрузили на подводу два мешка овощей, несколько банок с мёдом и вареньем. Больше не поместилось. Ничего, приедем снова через пару дней. Главное, что Лукея, Потя и Дружок выжили и теперь вместе с нами.

В Белково наше возвращение вызвало переполох.

Увидев Лукею живой, Василиса разрыдалась. Машка подхватила, но её больше впечатлило жуткое состояние пёсика.

Я велела пока всех троих разместить в гостевой комнате и подготовить пустующий флигель. Авдотья хотела возразить при виде собаки, но Андрей поддержал. Он понимал, что для меня сейчас все трое были своими, васильевскими. Они сумели выжить в аду, устроенном французами у мельницы. А значит, заслуживали особого отношения.

Лукея плакала и порывалась целовать мне руки. Мальчишка вцепился в пса, не в силах поверить, что Дружок останется с ним.

Первые пару дней всех троих часто, но понемногу поили куриным бульоном с подсушенным хлебом. Попав в тепло, они почти всё время спали, просыпаясь лишь для еды.

Затем затопили баню и привели их в порядок. Я бы позвала врача, но где его искать? К счастью, ран или болезней ни у Лукеи, ни у Потьки не обнаружилось. Только сильное истощение.