Успокоив таким образом свою совесть, монах привел Юкая в дальнюю часть храма, где восьмой брат годами по крупицам собирал информацию о создании инструментов.

Юкай остановился, не входя в крошечную каморку. Узкое, вытянутое вдоль внешней стены помещение было залито солнечным светом из целого ряда окон. Нигде не было свечей – монахи наверняка опасались пожара и не давали огню ни единой возможности коснуться древних трактатов.

Бывший главнокомандующий сидел спиной к Юкаю, полностью погрузившись в свои записи. Солнечный свет обрисовывал его фигуру золотистым ореолом, безжалостно подчеркивая старые шрамы и бугры на гладковыбритом затылке.

Глядя на исхудавшие, но все еще мощные плечи и сильные мышцы шеи, Юкай совсем запутался в своих ощущениях. Только за то, какую роль этот человек сыграл в судьбе Ши Мина, стоило убить его в ту же секунду, как только обернется; ударить в беззащитное горло или прямо в грудь.

Если же вспомнить о том, какое место до последних дней Ши Мина занимал этот монах в его сердце, то не стоит давать и возможности обернуться. Срубить голову, а после уже заглянуть в недоумевающие, тускнеющие глаза…

Вместо этого Юкаю придется стиснуть зубы, загнать поглубже воющую и раздирающую изнутри тоску и попросить помощи, потому что желание удержать душу Ши Мина стояло намного выше любой жажды мести. Позже, когда главное дело будет сделано, ничего не помешает ему вернуться и убить этого человека, но не сейчас.

Юкай отдаленно удивился этим мыслям. Даже без желания жить он все равно строил планы, обдумывал следующие шаги, словно и не готов был несколько дней назад оборвать свою жизнь.

Собственная жестокость воспринималась как должное. Он всегда был полон этой чернотой до краев, только вот больше не было человека, ради которого стоило становиться лучше. Сколько страшных вещей происходит в мире только из-за того, что по чьей-то прихоти люди лишаются последней капельки света в сердце? Стоит разбить хрустальный сосуд, не удержав его в ладонях, и вся прячущаяся по углам темнота с довольным урчанием расползается, поглощая душу.

Юкай пошевелился, намеренно задевая тканью каменные стены. Монах, который привел его сюда, уже давно исчез в глубине гулких коридоров.

Мужчина поднял голову – спокойный, сосредоточенный и вместе с тем расслабленный, он не ждал в этом тихом месте никакой опасности. Закончив писать, служитель отложил кисточку и обернулся, через плечо глядя на вошедшего.

В два шага преодолев расстояние, отделяющее его от монаха, Юкай обошел стол и опустился на узкий стул. Выступившая преградой столешница оставляла призрачный шанс на то, что младший Дракон удержится от глупостей.

Вглядываясь в черты лица бывшего главнокомандующего, Юкай сам не понимал, что надеется найти. Мужчине было около сорока – в спокойном, как и у всех монахов, взгляде давно не было юношеской горячности или доверчивости. Глаза, показавшиеся в первое мгновение черными, в ярких солнечных лучах стали темно-серыми и прозрачными. Нос с небольшой горбинкой придавал лицу оттенок свирепости; подбородок был разделен небольшой ямкой.

Восьмой брат молчал, не отводя глаз. Неулыбчивый, стянутый в нитку рот дрогнул, будто мужчина хотел что-то произнести. Казалось, он наперед знал, что этот день настанет, и ждал появления Юкая, но откуда скромному монаху знать будущее?

– Я ожидал встретить здесь такую мощь и величие, что не будет сил смотреть, – хрипло заговорил младший Дракон. – А не увидел ничего. Хранитель древнего знания, поднявший восстание солдат. Каким колдовством ты пробрался к нему в душу?

Последнюю фразу он выплюнул с таким презрением, что она обрела силу удара. Глаза монаха расширились, но спустя секунду он опустил веки, пряча за ними бушующие внутри чувства.

– Что в тебе такого особенного? – выдохнул Юкай. Не столом нужно было отгородиться от этого человека, ставшего олицетворением несправедливости и поражения, а половиной мира – да и та вряд ли удержала бы их от встречи. Юкаю следовало бы винить себя, и он об этом ни на миг не забывал, но почему тогда в лице этого монаха он видит исток всех последующих бед?

Мужчина приподнял подбородок, едва заметно скривив губы, и на мгновение в его фигуре проскользнуло былое величие. Не глядя он протянул руку в сторону, взял чистый лист из стопки и сжал тонкую кисть.

Бумага с еще влажными, глянцево блестящими символами проехалась по столу и остановилась прямо перед Юкаем.

«Кто ты?»

Секунду юноша смотрел на гладкую поверхность листа, потом смял бумагу в ладонях, скатывая в шар.

– Только месяц прошел со дня казни, но на твоем лице и следов горя не найти, – издевательским тоном заговорил он, расправляя плотный лист и превращая его в сотни крошечных обрывков. – Неужели смерть человека, который все отдал для твоего спасения, вообще ничего не значит для тебя?

Монах окаменел. На кончике замершей в воздухе кисти понемногу скопилась капелька туши и сорвалась на стол, растекшись кляксой.

– Или сюда дошли слухи о моей смерти, но не о его казни? – Голос Юкая стал выше. Казалось, он сдерживает смех, но веселья в нем не было ни капли. – Значит, я первым принес сюда эту весть? Если ты чувствовал вину – во что я не верю, то теперь можешь забыть. Мой наставник и твой бывший подчиненный, твой ученик, был лишен всего и казнен, и даже честного суда ему не даровали, а место захоронения среди безымянных могил не найти. Где-то между слугами, рабами и убитыми спьяну шлюхами – именно туда мой брат отправляет самых достойных. Он мертв, а ты жив. Тебе не смешно?

Стиснув челюсти с такой силой, что мышцы шеи напряглись и проступили под кожей, монах вытащил следующий лист и почерком резким, совсем не похожим на предыдущий, написал еще одну фразу.

«Кто ты для него»

Дописывая торопливо, мужчина пропустил знак вопроса.

– Я? – переспросил Юкай. – Ученик? Друг? Верный пес? Тот, кто готов был отдать ему все, чего бы он ни попросил? Выбирай сам. Все слова будут верными.

На самом деле он всегда был никем.

Пальцы восьмого брата дрожали так сильно, что линии выходили ломаными и лишенными четкости.

«В чем ты обвиняешь меня?»

Юкай криво усмехнулся и дернул плечом. В чем ему обвинять человека, который был его отражением? Оба они были рядом и оба причинили боль, и даже смертью за боль эту не отплатить.

Только вот этот монах, бывший когда-то главнокомандующим, мог все изменить. Он мог выбрать другой путь, мог остановиться. Он своими руками мостил дорогу в будущее, только вместо цветов вдоль этой дороги потекли реки крови.

Мог ли Юкай выбрать другой путь? Когда ему следовало свернуть?

– Ши Мин никогда не брал, только отдавал. А ты брал все, что он предложит, просто пользуясь его… расположением, его желанием обрести семью. – Юкай запрокинул голову, глядя на серый потолок. Он знал свою неправоту, но не признал бы ее даже перед собой. – Он отдал все, даже жизнь, а ты сидишь здесь, словно ничего не случилось.

«И ты», – коротким росчерком ответил монах. Лицо его стало непроницаемо. Кисть танцевала в воздухе, будто не решаясь коснуться бумаги. Наконец она опустилась, оставляя еще несколько росчерков.

«Ты виноват».

Это не было вопросом. Еще будучи командующим, мужчина прошел через многое и видел сотни отчаявшихся людей, потерявших всякое стремление жить. Долгие годы смиренно принимая свое наказание, он отдалился от прошлого, которое подернулось дымкой, но один взгляд на младшего Дракона вернул его назад.

Не стоит верить пустоте в глазах юноши – это пустота, растущая из вины и ненависти к себе, и под ней бурлит так много боли, что и почувствовать ее всю не удастся. С такими глазами солдаты бросались на мечи, уже не надеясь на спасение. Разум их был заморожен изнутри, окружен хрупкой коркой льда, удерживающей на грани безумия.

А сейчас монах, отринув все догмы принятой в храме веры, одним ударом пытался сломать эту ледяную преграду. Боль тлела и в нем – острая, только что разожженная страшной вестью, и эту боль ему хотелось всему миру отдать.