— Ты все равно согласишься.

Кан Ян смотрел на тех, кого человек-солнце все еще старательно прикрывал своей спиной. Под его тяжелым взглядом посланник на мгновение замер, но опустил эрху — медленно, будто готовясь в любое мгновение отразить удар. Переложив инструмент в левую руку, правую защитник протянул вперед. Бледные пальцы терялись на фоне снежной круговерти.

— Меч, — ровно попросил он.

Рядом с одной кровавой полосой на темном лезвии расцвела другая.

— Я, Кан Ян, законный правитель династии Кан, клянусь защитить эту землю и каждого, кто живет на ней… — Тяжелые слова падали вместе с каплями крови из двух соединенных ладоней.

Чужие пальцы обожгли теплом, отогревая замерзшую ладонь. Посланник помедлил, но все же произнес:

— Я, странник, названный Фэй Синь, вручаю свою судьбу и жизнь в руки правителя. — Веер густых ресниц опустился, прикрывая золотое марево в глубине зрачков.

Воины боялись шелохнуться, не понимая, что за игры затеял молодой господин. Старый монах не мог оторвать глаз от окровавленного снега и только шептал что-то так тихо, что даже ветру не дано было поймать эти слова.

Клятва была произнесена и услышана.

Завоеванные земли словно едва сметанное лоскутное одеяло. Стоит потянуть неловко — и ткань расходится, прорехи расползаются, опережая новые стежки. Кан Ян будто иглой сшивал кусочки нового государства, силясь удержать его на карте.

Во дворце же появилось новое крыло, отстроенное с удивительной скоростью. Огромные окна выходили на тихий двор, увитый зеленью. Светлые залы, небольшие и уютные, были наполнены солнечным светом и даже в сильные холода казались по-летнему теплыми.

Солнечный дворец.

Это место и стало золотой клеткой для Фэй Синя.

Ничего нет более вездесущего и неостановимого, чем сплетни слуг.

За каждым углом жадные рты, и горящие глаза, и едва слышный шепот: небесный пришелец свел правителя с ума, привязал к себе, притворился не то братом, не то другом… Правитель, приезжая из каждого похода, первым делом приходил в Солнечный дворец и долгие часы проводил в обществе своего невольного пленника, понемногу смиряя бушующий после битвы огонь.

Кан Яну не было дела до чужих слов.

Знакомая фигура на фоне залитого солнечным светом окна или исходящего жаром очага стала для него центром всего безумного бесконечного мира вокруг. Только здесь был покой и тепло. Только вот с тех пор, как Фэй Синь вошел во дворец, никто не слышал его голоса и не удостоился ни капли внимания.

Кожа пленника со временем лишилась золотистого оттенка и стала белее снега. Он не любил чужих взглядов — прятал глаза, делался словно еще холоднее.

Одежды становились все роскошнее, но были как на подбор светлыми — золото волос на них казалось еще ярче. Верхние пряди были сколоты тонкой узорчатой заколкой, нижние всегда скользили по плечам. Только эрху в тонких пальцах стал, казалось, еще древнее.

Фей Синь не был рожден человеком и слишком мало понимал в присущих людям привязанностях. До него тоже доходили шепотки слуг.

О том, что он зачаровал Кан Яна.

О том, что тот держит его при себе, словно диковинную птицу.

О том, что он, Фэй Синь, ненавидит правителя и только и ждет удобного случая, чтобы ударить в спину.

Посланник небес давно перестал вспоминать свою прошлую жизнь и те грехи, что привели его вниз, в царство людей, но так и не смог понять, за что можно начать ненавидеть.

Кан Ян честно следовал своей клятве, не позволив никому ступить на остров. Он не старался причинить вреда ему, Фэй Синю, так за что ему ненавидеть?..

Он сам вложил руку в протянутую ладонь. Сам поднялся на борт корабля.

Мысли путались. Так просто было жить в храме, где каждый был частью большой семьи, не тая камня за пазухой, но здесь все было совсем иначе. Не с кем даже было заговорить. Никто не удерживал его во дворце силой, но и уйти, нарушив свое слово, Фэй Синь не посмел бы.

Оставалось только копить одиночество да прятать его за пустым взглядом прекрасных глаз. Одиночество — тоже человеческое, пустое, кратковременное; живущим сотни и сотни лет никогда не найти того, кто с ними эти сотни лет разделит, — хоть друга, хоть врага.

Три месяца прошло с того дня, когда Кан Ян запер своего пленника во дворце. За окном распускались цветы.

Вместе с набирающими силу солнечными лучами посланник богов изменился — быть может, он наконец привык к обществу Кан Яна и больше не отводил взгляда. Окутанные нежной зеленью и теплом покои казались последним убежищем, тишина и спокойный, все понимающий и принимающий человек — единственным, способным увидеть немного больше той маски, за которой правителю пришлось укрыться еще в детстве. Даже сражения перестали будоражить кровь, вызывая лишь глухое отторжение. Зачем снова и снова убивать, множить обиды, боль разносить по ветру, если душа тянет домой?

Вместе с осенью пришли дожди. Следом за дождями из долгого похода вернулся Кан Ян. Уходить он не хотел — даже смеялся, что успел постареть и больше не тянет взбираться в седло. Только нельзя сначала собрать под своей рукой земли, а потом разом отказаться от них…

Посланник вскинулся, чутко прислушиваясь. За пределами уютного зала царила паника.

Вернулся Кан Ян в закрытой повозке. Тело его располосовали едва ли не надвое. Страшная рана под ребрами указывала на скорую смерть.

Лекари метались, сшивали, промывали и бледнели на глазах.

Шепотки снова потянулись по замку словно сквозняк.

Правителю недолго осталось. С такими ранами только богов умолять о милости, никак не лекарей, лекари-то — обычные люди, да как дозваться богов?.. А оружие врага, говорят, было непростое: не только тело повредило, но и саму душу разделило надвое и скинуло ее в нижнее царство…

Никто и не думал звать диковинную птицу правителя, запертую в отдельном крыле, однако тот пришел сам. Никто и глаз на него не поднял, да и ему не было дела до десятка охваченных суетой слуг.

Коснувшись окровавленного живота правителя, Фэй Синь замер, склонившись над распростертым телом: длинная золотая прядь соскользнула с плеча, пролегла поперек едва стянутой раны.

— Вон, — бросил он и поднял глаза. В их бирюзовой глубине поднималась буря.

Негромкий голос посланника выдворил людей, словно сор метлой. Никто и оглянуться не успел, как двери сомкнулись за их спинами.

В ту ночь Фэй Синь впервые ощутил горький привкус ненависти.

— Куда мне идти, если тебя не станет?

Говорили, что Фэй Синь взялся удержать душу только потому, что без правителя никто не разрешил бы ему остаться во дворце. Если бы сам пленник слышал эти сплетни, он только усмехнулся бы: что за награда такая — быть запертым в клетке, пусть и богато изукрашенной?..

Если бы эти слухи достигли ушей Кан Яна, он рассмеялся бы.

С того самого дня, когда посланник впервые вошел под своды дворца, его судьба в случае смерти правителя уже была решена. Как только тело Кан Яна остынет, доверенные люди заберут Фэй Синя и отвезут обратно в храм, который уже никому и в голову не пришло бы назвать нищим.

Но сейчас Кан Ян среди окутавшей его темноты слышал только одно — негромкий голос, похожий на журчание ручья, только теперь он никому не показался бы лишенным эмоций. Голос взлетал, обрываясь плачем, и уговаривал вернуться. Ярость и боль смешивались с глубоким отчаянием.

Тьма сопротивлялась, вытягивая силы и скручивая тело жгучей болью, а разум — бессильной немотой, но шаг за шагом проигрывала.

Кан Ян открыл глаза.

Золотоволосый посланник богов и вправду оказался бесценным. Восемь дней назад он затворился вместе с умирающим правителем, а после из-за дверей послышалась песня. Она растекалась по дворцу, словно вода в половодье, проникала в самые крошечные уголки и щели. Может, через своего посланца сами боги оплакивали смерть?