Ду Цзыян казался разбитой вазой, из многочисленных трещин которой сочилась жизнь. Выходила наружу через тоску янтарных глаз, капала с беспокойных тонких пальцев, стекала вместе с каплями крови с уголка губ, впитывалась в белизну платков, но все никак не заканчивалась. Не остановить, не собрать, не вернуть обратно.
Наложница больше не пыталась вызнать имя сибайца. Не нужны ей имена врагов — ей нужны только слабости.
Сибаец казался нормальным, разве что излишне молчаливым и сосредоточенным, но совсем человечным. Он быстро освоил новые умения и приучился ставить силки на дичь в близлежащем лесу, а уж ловля рыбы и вовсе не представляла для него никакой сложности. Ду Цзылу со смешанными чувствами наблюдала, как обнаженный по пояс смуглокожий великан крался в воде и внезапно выхватывал бьющуюся рыбину из блестящих на солнце струй — ни сомнений, ни промедления, только стремительное и смазанное движение руки.
Ей каждый раз казалось, что эти сильные пальцы сжимали не бьющееся, покрытое чешуей тельце, а ее собственное горло.
Какой изъян может быть в нефритовом скелете, лишенном чувств и не способном на ошибки? В бессмертном теле, которое никогда не испытает ни голода, ни боли? Только одно успокаивало девушку: каждую куклу кто-то создал своими руками и вдохнул в нее жизнь. Кто-то, кто был умелым и страшным творцом, но оставался всего лишь человеком.
За то недолгое время, которое девушка провела рядом с бессмертной Безликой, разум ее успел ухватить множество бесполезных на первый взгляд мелочей, которые составляли сокрытую от глаз посторонних изнанку магии. Человек не способен создать что-то непогрешимое и непобедимое, у каждой магии есть цепь условностей, сковывающих ее и дающих право на жизнь. Само мироустройство не потерпит создания чего-то могущественного и не связанного никакими ограничениями.
Должна быть возможность управлять куклой. Помимо этого, необходим и легкий способ остановить ее на случай непредвиденных ситуаций. Чем сложнее создание или заклинание, тем больше лазеек и возможностей, нужно только найти их.
Ей оставалось только наблюдать и ждать, не отводя глаз. Наблюдать и ждать любую ошибку, которая укажет путь к спасению, и ошибку эту она не спустит.
Чем больше времени утекало, тем сильнее становилось ее беспокойство. Мастер передавал короткие записки, но не объяснял ничего. Что происходит во дворце, каковы планы нынешнего сумасшедшего императора? Чем еще им, отрезанным от мира ветхими стенами затерянного в глуши дома, могут угрожать их многочисленные враги?
Ду Цзыян улыбался и гладил ее ладонь. Во взгляде его сквозь усталость проглядывало такое дикое темное отчаяние, что девушка невольно вздрагивала и отводила глаза.
Когда за окнами сгущалась темнота, Ду Цзылу гасила свечу и часами смотрела в пустоту, пытаясь найти выход. Они не переживут здесь зиму, нужно будет уходить дальше — но как? Справится ли Ду Цзыян с путешествием, решился ли он разорвать последнюю ниточку?
Девушка пыталась понять его, но это ей никак не удавалось. Быть чужой марионеткой, потерять себя — об этом она знала не понаслышке, к той же судьбе ее готовили все детство и юность. Она понимала даже чувство беспомощности, охватившее бывшего императора. Знание, что ты ничего не решал, что жизнь твоя прошла бесцельно в сетях чужих желаний, а в конце пути ты и вовсе остался одиноким, изгнанным, рассыпающимся на части, неспособным защитить никого, даже себя самого, — такой удар мог уничтожить человека. Даже эту боль могла она понять, но вот слепую любовь к брату…
Нельзя понять семью, не зная ее. Нельзя ощутить тепло, ни разу не потянувшись к огню.
Дом ведь так близко к городу. Даже если Юкай сам не желал переступать его порог, что помешает ему прислать сюда других людей и приказать притащить их во дворец? Прошло так много времени, но они все еще живы и здоровы, сибаец приносит кроликов, Мастер передает теплую одежду и короткие записки… Будто и не прячутся они вовсе, а пережидают недолгий миг непогоды.
Легкое и неглубокое дыхание могло обмануть кого угодно, но не Ду Цзылу. Не только ей ночами не давали покоя тяжелые мысли, вместе с темнотой проникающие под веки и тревожащие уставший мозг.
Иногда чужую защиту и заботу куда тяжелее принять, чем проявить ее самому.
Ветер за окном напевал свою колыбельную, свистел в щелях и бормотал под крышей, но сон все не шел. Ду Цзылу закрыла глаза, ощущая отдаленное тепло тела другого человека, и вдруг подумала о том, сколько же препятствий люди создают себе сами вместе с никому не нужными правилами. Будь они до сих пор во дворце, какое расстояние разделяло бы наложницу и императора? Насколько неподобающим было бы вот так спать бок о бок, стремясь в первую очередь согреться?
Ду Цзыян пошевелился, перевернувшись на спину. Половинчатый серп луны обливал облезлые стены неярким серебром, и в мутной серости профиль мужчины показался вырезанным из молочного нефрита — от выпуклого подбородка до самой крошечной ресницы. Девушка затаила дыхание.
— Я слышу, что ты еще не спишь, — шепнул Ду Цзыян и повернул голову. — О чем думаешь?
— Ни о чем, — с заминкой ответила Ду Цзылу. — Обо всем сразу.
— Не думай слишком много, от наших мыслей ничего не изменится. Расскажи мне что-нибудь. Расскажи, как ты жила в пустыне.
— Там не было ничего интересного. — Девушка глубоко вздохнула.
В нынешнем сером, сумрачном и дождливом времени было так странно вспоминать жар и колючие прикосновения песчаных бурь. Бесконечное золото песков легко превращалось из драгоценности в ловушку, а пронзительные светлые глаза местных смотрели слишком пристально, обведенные рамкой потемневшей, изъеденной ветром кожи. И солнце, бесконечное солнце раз за разом опрокидывалось на голову…
В пустыне нет других богов, кроме солнечного диска. Ни один другой бог не сможет выжить в этом месте.
— Хотел бы я хоть раз оказаться там. — Ду Цзыян усмехнулся. Его ладонь вслепую, но безошибочно нашла руку девушки в складках одеяла, переплетая пальцы. — Особенно сейчас. Слишком мало света… Император — странное звание, несешь ответственность и решаешь судьбы такого количества людей, что тебя самого больше не найти. Я приказал завоевать и то место, откуда ты пришла, но сам вряд ли посетил бы его. Присвоить, но не полюбить, а лишь использовать — вот единственная правда. Теперь я просто сосредоточение чужих голосов, точка, на которую смотрят тысячи глаз. Живой мертвец. Но я еще помню, как все было до смерти отца. Были мечты, планы и надежды, хотелось бросить все и уехать куда-нибудь. Увидеть все, что на самом деле составляет целый мир. Может, однажды я доехал бы и туда…
— Еще ведь не поздно. — У Ду Цзылу ком встал в горле, и голос ее прозвучал невнятно. — Можно уехать.
Крик ночной птицы заставил их замолчать. Ветер бросил в стену пригоршню песка и стих. Легко захлопали крылья, и дом погрузился в тишину.
— Расскажи, как это будет, — мягко попросил Ду Цзыян.
Девушка закрыла глаза.
— Вам придется купить обувь для приезжих, — негромко заговорила она, и легкий теплый голос наполнил пустую комнату. — Там толстая подошва, чтобы не жгло стопы. Сдерут с вас за нее столько, что можно было бы целого ящера оплатить, но вы все равно купите. А я смогу пройтись босиком. Я покажу вам храм, где росла. Место, где жила Безликая. Жила так долго и сгинула, даже не оставив следов. Я все еще думаю, что она жива, просто где-то прячется. На ее месте я бы так и поступила — задумай ваш брат сейчас истребить ее, наверняка и душу расколотил бы в пыль и пустил по ветру. Она всегда говорила, что своей жизнью управляла сама и даже самую первую оборвала своей же рукой. Думаю, она была несчастна. Но перемена тела не сделает тебя счастливее… Говорю не о том, простите. Я показала бы вам закат. Там закат совсем не такой, как здесь. Как будто он рождается среди дюн: на небо выливают яркие краски, больше и больше, и они ползут, пачкая облака и стекая на песок, а уже потом расходятся по всему миру, час от часу бледнея.
