Вечеслав ведь вернулся не один, вместе с ним снаряжённый наместником Стемидом отряд привёз и Станимира... Всю дорогу сотник провёл в верёвках, а Вячко старался обходить его десятой дорогой и даже взгляда случайного на него не бросать, потому что знал, что не стерпит и сорвётся.

Лучше не будить лихо, пока тихо. Потому за седмицу в пути он ни разу сотника Станимира не видел, и под стражу князя его передали без Вечеслава.

До Карачуна оставалось три седмицы. Стало быть, на Ладоге он пробудет недолго, но многое следовало успеть. Поведать матери о Мстиславе... И князю Ярославу, чтобы отпустил в Новый град. И Вячко не мог сказать, какой разговор будет тяжелее.

Целый день валил снег, и княжеское подворье утопало в пушистом белоснежном покрове.

— Десятник! — окликнул его звонкий, знакомый голос, стоило войти в ворота.

Вечеслав обошёл терем и остановился: на утоптанной площадке дружинники устроили потеху. Крутояр, босой и раздетый до порток, размахивал притуплённым мечом, его кожа пылала от холода, по телу расползались красные пятна от снега, которые он обтирался. Напротив, ухмыляясь, стоял сотник Горазд — как положено мудрому мужу — в рубахе.

Вокруг гудели гридни, хохотали, кто-то азартно хлопал ладонями по рукояти меча.

— Давай со мной против дядьки Горазда! — выкрикнул Крутояр, блестя глазами, в которых горел озорной огонь.

— Нечестно бой ведёшь, княжич, — притворно укорил его сотник. — Двое на одного? Чеслава, выходи!

Воительница улыбнулась, но покачала головой: руку она носила в повязке, как бывает после тяжёлого ранения.

— Я с тобой выйду, — отозвался кто-то из гридней, и Вечеслав вздохнул.

Делать было нечего: пришлось снимать плащ, скидывать тёплую безрукавку и рубаху и браться за меч. Тотчас по коже полоснул мороз. Телу стало холодно аж до дрожи, но уже вскоре по жилам вместо крови потёк жар, а в груди разгорелся огонь, согревавший лучше тёплой одежды.

Снег хрустнул под ногами, и они сошлись. Сталь со сталью звякнула звонко и весело, под дружный хохот и выкрики гридней. Никто здесь не думал о настоящей сече — лишь о том, чтобы помериться силой да согреться в зимний день. Подворье на миг ожило так, будто не было ни тревог, ни бед, а лишь озорствовавшие дружинники, вздумавшие поразвлечься.

Потеха длилась недолго, и когда разгорячённые мужчины, алые от морозца, остановились, к ним уже спешили из терема чернавки с деревянными ковшами и дымящимися глиняными кружками. Над ними поднимался ароматный пар: сбитень с мёдом и травами.

Вечеслав вскинул голову: наблюдая за их забавой, на крыльце стояла и улыбалась княгиня.

Смех гулко перекатывался по подворью, морозный воздух звенел, а над теремом, багровея, садилось зимнее солнце.

— Фух, — Крутояр тряхнул головой, пытаясь одновременно хлебнуть сбитня и натянуть сапоги.

Млея, сразу три чернавки бросились к нему с вышитыми рушниками, а Вячко припомнил разговор Стемида и боярина Звекши. И как тот сватал княжичу младшую дочку...

Нынче Вечеславу предстояло поведать о том Ярославу Мстиславичу.

— Теперь — к князю, — отмахнувшись от протянутых рушников и сверх всякой меры огорчив девок, велел Крутояр и зашагал к терему.

Вячко слышал уже, что того грыз недуг. Успела шепнуть мать: мол, как воротился Ярослав Мстиславич на Ладогу, так только пару раз его и видели. Он и сам подивился нынче: прежде таких забав во дворе князь никогда не пропускал.

Никогда.

Но Крутояр не казался опечаленным, и Вечеслав не стал ничего спрашивать. На крыльце их тепло встретила Звенислава Вышатовна, принялась благодарить десятника, что тот вытащил раненого княжича из леса, довёл до Нового града.

Вячко стоял, как деревянный, и только глазами хлопал, и отнекивался, мол, ничем он такой благодарности не заслужил.

— Не слушай его, матушка, — вмешался княжич. — Он мне жизнь спас. Он и боярышня из Нового града, Мстиславой Ратмировной кличут.

Глаза княгини загорелись, словно у девчонки, а Вечеслав порадовался, что раскраснелись они после потехи в снегу. Никто не увидит вспыхнувший на скулах румянец.

— А кто она такова, Мстислава Ратмировна? — спросила женщина у сына, но княжич со смехом указал на остолбеневшего десятника.

— У него и выспрашивай, матушка, но не нынче. Отец ждёт.

Лёгкая тень пробежала по красивому лицу Звениславы Вышатовны. Верно, недуг мужа её печалил, но сына она отпустила с улыбкой.

Как только ступили в сени, Вечеслав придержал княжича за плечо.

— Что ты всем рассказал? Отчего княгиня благодарить меня стала?!

Крутояр посмотрел на него искоса и довольно хмыкнул.

— Правду я всем рассказал. Что ты мне жизнь спас. Пусть каждый знает, — прибавил упрямо.

У Вячко не нашлось слов, чтобы ответить, и он молча последовал за княжичем, который поднялся по всходу и привёл его в горницу к Ярославу Мстиславичу. Здесь десятник прежде никогда не бывал. Обычно все разговоры велись в гриднице, а сюда захаживали лишь ближники князя.

Прежде чем войти, он вновь придержал Крутояра и торопливым шёпотом поведал про разговор боярина Звекши и наместника Стемида и про младшую боярскую дочь.

— Княжича в зятья захотел? — хмыкнул тот. — Хорош!

В горнице стоял полумрак: свет от жировиков дрожал на резных столбах и золотил меха, наброшенные на лавки. Ярослав Мстиславич сидел за тяжёлым дубовым столом. На нём не было княжеского плаща — лишь простая тёплая рубаха из домотканого сукна да меховой полукафтан, накинутый поверх. Видно было, что силы покидали его, но сидел он всё равно прямо, спину держал твёрдо, и в этой выправке чувствовалась привычка повелевать и не показывать слабости. Взгляд оставался прежним — пронзительным, тяжёлым, таким, что хотелось опустить глаза.

Все четыре зимы князь смотрел на него, как на неродного, словно ждал, когда Вечеслав вновь оступится, и он к этому давно привык. Привык и смирился: сам виноват.

Но нынче что-то изменилось.

Он прошёл на середину горницы и поклонился, прижав правый кулак к сердцу, и не смог сдержать удивления, когда услышал.

— Как раны твои? Не тревожат?

— Нет, княже, — ответил он и горд был собой за то, что не запнулся, что сумел сказать хоть что-то путное.

Уже не задавался вопросом, откуда бы князю знать про его раны. Верно, отцу рассказал Крутояр.

— Славно, — кивнул Ярослав и впервые за долгие зимы посмотрел на него без тени недоверия.

— Наместник Стемид просил передать тебе кое-что, княже, — произнёс Вечеслав, и мужчина подбородком указал на лавку.

— Садись да сказывай. И ты тоже, сын.

И сесть при себе дозволил также впервые за четыре зимы. Вячко уже был готов ущипнуть локоть: может, заснул с усталости после дороги, вот и видит теперь... всякое?

Тряхнув головой, он поведал, что делалось в Новом граде, когда покинули его норманны и княжич. Говорить о дерзости Звекши Твердиславича не хотелось особенно. Вечеслава никто не спрашивал, но он считал, что боярин белены объелся, когда вздумал сосватать младшую дочь за княжича. Кем бы он ни был, но ровней ладожскому князю не являлся.

И вновь Вячко подивился, когда князь не осерчал, а лишь хрипловато посмеялся.

— Велемиру развязали язык, — сказал Крутояр, поймав его взгляд. — Корни заговора уходят к новоградским боярам.

Десятник кивнул. Он припомнил, что говорил наместник Стемид. И пожалел даже, что напрасно тот из кожи вон лез, чтобы сохранить хрупкий мир.

Ярослав Мстиславич сидел недвижно. На устах у него застыла тонкая, ледяная улыбка, больше похожая на оскал. Но страшнее всего были глаза. В них не было ни гнева, ни жалости — только холодное, ясное обещание смерти.

Вечеслав невольно сглотнул. Дальше всякой меры зашли заговорщики. Отравить князя, убить княжича, пустить норманнов разорять Ладогу... И всё ради чего? За то, что четыре зимы назад им пощадили город, сохранили хлебные места? За то, что не разогнали вече, не избрали новых посадников, не стали выискивать, кто подсоблял норманнам, а кто с ними заодно?..