— Со Станимиром завтра потолкуем, — вторя ледяной усмешке отца, хищно оскалился Крутояр.
Голос его прозвучал жёстко.
Они проговорили ещё недолго, а потом князь обменялся взглядами с сыном, и тот словно мысли его прочитал. Слегка толкнул Вечеслава в плечо и указал одними глазами на дверь и вышел из горницы вместе с ним. Десятник и не мыслил ничего спрашивать, но княжич сказал сам.
— Отец устаёт шибко. Отрава в груди у него засела, дышать не даёт, — прошептал ожесточённо и стиснул кулаки.
Они покинули княжескую половину терема и спустились по сходу в длинные сени. Крутояр провёл ладонью по лицу, стирая оскал, и спросил с лукавой усмешкой.
— Как Мстиславу Ратмировну-то оставил? Когда обратно?
Вячко не стал отнекиваться.
— На Карачун обещался.
— Правда? — Крутояр вдруг оживился. — На Карачун — это славно. Отец ведь тоже собрался в Новый град. С боярами потолковать, — и вновь что-то жестокое, хищное прорезалось в голосе.
Вечеславу подумалось, что не все бояре переживут тот разговор.
В избу к матери он шагал уже глубоким вечером, довольный и спокойный. Обычно бывало иначе, и из терема он возвращался с тяжёлым сердцем. Но нынче уже матушка встретила его сурово поджатыми губами.
— И что за девка с отрезанной косой тебе полюбилась? — спросила она, едва Вечеслав переступил порог.
— Кто рассказал уже? — нахмурился он.
— Добрые люди! Поди, не один на свете живёшь, и что творишь ты — многие видят.
Вечеслав не сдержал трудного вздоха. Разговор с матерью предстоял непростой.
— Ноги её на моём пороге не будет!
Вячко смотрел на мать и не узнавал. Он не помнил, чтобы она кричала, особенно с той поры, как они с братом подросли. Да и прежде ни к чему было, муж её любил и баловал, сыновей воспитывал сам.
Нынче же красивое, ещё не старое лицо Нежаны исказили обида, злость и страх.
— И отец бы твой не дал согласия! — припечатала она, зная, что делает сыну больно. — Только-только шепотки все стихли, люди косо глядеть перестали, а ты сызнова всё начать хочешь? Обо мне не радеешь, так о брате подумай! Кто за него девку отдаст, коли ты с гулящей свяжешься?!
Выкрикнув, Нежана и сама поняла, что взяла лишку, потому как по лицу всегда спокойного сына пошли багровые пятна, и он треснул тяжёлым кулаком по столешнице, отчего затряслись миски да покачнулся горшок.
— Мстислава не гулящая!
Но идти на попятный было нельзя, и потому женщина, прижав к губам край убруса, тонко и горько всхлипнула, и на глазах у неё навернулись слёзы.
— Кто поклёп возвёл? — требовательно спросил Вечеслав, у которого в груди клокотало так, что дышал он через раз, а перед глазами стояла алая, как кровь, пелена.
И где-то на краю сознания билась, ускользая, мысль, что всё же говорит он с матерью, которая его родила, вырастила, выкормила, и что отца убили, а он — старший сын — её надёжа и защитник, и что негоже подымать голос на мать, но...
Но всё меркло, когда он слышал злые, лживые наветы о Мстиславе.
— Да все! Все так говорят! — не выдержав, и Нежана хлопнула ладонью по столу. — Весь Новый град видаком её позора был, а гридни, что с тобой в дружине, за твоей же спиной смеются!
Она замолчала, пытаясь отдышаться, потому как гнев и ей сдавливал горло. Но упрямство, застывшее на лице сына, дало ей сил продолжать, подстегнуло напомнить о первой ночи молодых.
— И что ты людям скажешь, когда спросят тебя, лёд ломал али грязь топтал*? — выпалила Нежана зло и прищурилась.
Вечеслав даже не дёрнулся. Он вдруг почувствовал непомерную усталость, словно на плечи легла тяжесть, которую он не мог вынести, и все слова, все разговоры показались вдруг пустыми, бессмысленными.
— Стало быть, не примешь Мстиславу? — спросил глухо.
— Не приму! — заупрямилась Нежана. — На свой порог гулящую девку не пущу!
— Добро, — дёрнул щекой ладожский десятник и в два шага подошёл к дверям, ожесточённо сгрёб в охапку тёплую свиту и плащ и вышел в сени.
Подхватившись, Нежана бросилась за ним.
— Сыночек!
Крик матери разрывал душу, но Вечеслав, упрямо сцепив зубы, толкнул плечом дверь и вывалился на крыльцо, на морозный воздух, от которого тотчас спёрло дыхание. Он прошёл немного по двору и, не выдержав, обернулся.
Нежана стояла в дверях, её руки бессильно висели вдоль тела, будто плети, на лице застыла мука. И вопреки всему Вячко дёрнулся назад, к матери, потому что пожалел её, досадуя на свою дурную, горячую голову.
Но стоило сделать небольшой шаг, как женщина вскинула голову и ожесточённо ею мотнула.
— Уходи! Уходи, раз выбрал девку вместо матери! — выкрикнула она и бросилась в избу, оглушающе громко хлопнув дверью.
На некоторое время Вечеслав застыл посреди двора, не в силах шагнуть ни туда ни сюда. Смотрел на избу и ждал... хоть чего-нибудь. Но изба глядела на него в ответ тёмными ставнями, и даже полоска света не пробивалась наружу: верно, Нежана задула жировики да лучины.
— Ну, хоть не прокляла, — пробормотал себе под нос мужчина, накинул на плечи плащ, поправил меч и зашагал к терему, зная, что там любой дружинник всегда найдёт приют.
Пока шёл, вспоминал, как четыре зимы назад, когда отец сорвал с него оберег Перуна и оставил одного на княжьем подворье, Вечеслав стоял там, не ведая, куда податься, и был готов зайти в реку по горло, и дело с концом...
Наместник Стемид — тогда ещё ладожский воевода — и Чеслава в четыре руки привели его в разум, а воительница и вовсе пустила пожить в свою пустую, холодную избу.
Вспомнил — и на душе потеплело. Потом нашарил в нагрудном кармане с изнанки рубахи сразу две ленты Мстиславы, и стало ещё теплее.
Когда дошёл до княжеского подворья, поймал на себе, вестимо, косые взгляды, особенно ступив в клеть, где ночевали неженатые кмети да отроки. Но лицо у него было таким, что спросить али сказать никто ничего не осмелился, и потому Вечеслав молча рухнул на лавку, подложил под щеку тёплую свиту, укрылся плащом и закрыл глаза.
Так и повелось.
В избу он не возвращался. Раз в два дня заходил, чтобы нарубить дров да натаскать из воды, но однажды, увидев, что ведра стоят на крыльце нетронутыми и на поверхности появилась корка льда в два пальца толщиной, к колодцу ходить бросил.
То, что между матерью и сыном разлад, и десятник ночует в тереме, заметили все. Такое утаить было непросто, особенно в мирное время. С разных сторон к нему пытались подступиться и сама княгиня, крепко дружившая с Нежаной, и воительница Чеслава, и даже сотник Горазд, которого князь оставил пока на Ладоге, не дозволив вернуться в Белоозеро.
В душу к нему не пытался залезть лишь Крутояр. Он нынче всюду или подменял отца, или стоял рядом с ним, а потому ни времени, ни сил на пустые разговоры не оставалось.
Вечеслав с головой погрузился в дела дружины и терема, приказав себе ни о чём больше не думать и не рвать сердце.
Во-первых, вернулись наконец молодые кмети — те, кто выжил — из отряда, с которым он и Крутояр отправились в Новый град вначале осени. Во-вторых, отбились от рук дружинники из его десятка, и Вечеслав принялся их вразумлять.
В-третьих, он бывал на допросах Станимира...
Это давалось тяжелее всего. Хоть и пленённый, а сотник норовил ужалить посильнее, ударить напоследок, ведь разумел, что не переживёт зиму. Потому, смакуя, он поведал обо всём — даже о том, о чём не спрашивали.
Особенно о том, о чём не спрашивали.
Так Вечеслав узнал, что Станимир сотворил с Мстиславой. И следовало кланяться в ноги Крутояру, который, словно почуяв, заткнул сотнику рот ударом кулака и твёрдым голосом велел выйти из клети всем, кроме Вячко.
Потому ту грязную, мерзкую историю услышали только князь, княжич и Вячеслав.
Рассказал Станимир и о сговоре меж новоградскими боярами да норманнами, который случился много, много раньше, чем они думали.
— Мы славно жили, князь, пока ты не влез, — злобно шипел сотник, сплёвывая кровь. — Хорошо и вольготно жилось нам с Рюриком. И вот надо было тебе притечь под стены Нового града! Людей наших побил, принялся наводить свои порядки! Ты для нас — что кость в горле! Палкой поперёк хребта нас всех отходили, когда наместника своего никчёмного над нами верховодить поставил.
