Дом походил на задремавшего старика с наглухо заколоченными окнами-веками и тяжелыми седыми бровями скопившегося на скате крыши снега. За долгие годы служения Ши Мин отучился привязываться к местам, но этот отрезанный от остального мира уголок слишком плотно врос под кожу каждой своей веткой, каждым камнем и скрипучей доской.

Ши Мин стоял между деревьев, провалившись в сугроб по колено. Набившийся за голенища сапог снег медленно таял, обжигая кожу, и ледяными струйками сбегал к ступням.

Нечищенную дорогу не различить, и крыльцо полностью скрылось под ворохом снега, осыпающегося с покатого конька крыши. Рассохшуюся дверь повело на одну сторону, полотно пробило длинной трещиной.

Дом ждал, как несожженный мост или незахороненное тело, кого-то близкого, но потерянного. Он давно лишился жизни, но в нем еще оставалось слишком много памяти, призраками снующей среди промерзших стен.

Увязая в сугробах, Ши Мин медленно зашагал к крыльцу. Горизонт затягивали низкие тяжелые тучи. Они обещали скорый снегопад, который скроет ведущую к дому свежую цепочку следов.

Раскидав ногами снег у порога, Ши Мин дотронулся до покрытого серебряной пылью темного дерева и глубоко вздохнул. Ладони повлажнели от волнения, как перед долгожданной встречей. За дверью не окажется ничего, что хотелось бы ему увидеть. Там не будет ни тепла, ни голосов, только пыль да запах затхлости и сырости. Стоит ли будить свои воспоминания этим никому не нужным вторжением?

— Это всего лишь старый дом, — пробормотал он тихо и толкнул тяжелую дверь.

Искореженное дерево подалось с трудом, со скрипом цепляясь за пол и оставляя за собой глубокую царапину. Внутри царил полумрак.

Взгляд невольно метнулся в конец коридора. Обычно там ожидала его долговязая фигура, и равнодушно-насупленное лицо не скрывало, а только подчеркивало сияющие глаза. Ши Мин на мгновение зажмурился и быстро шагнул вперед.

Здесь все будет напоминать о прошлом, потому что оно до сих пор тут. Возвращался ли ты сюда? О чем размышлял, глядя на заколоченные рамы? Я пытаюсь думать о чем угодно, но все равно, выходит, что о тебе.

Слишком много вещей, которые требуют внимания. Слишком много времени, прошедшего порознь, — и мало, исчезающе мало правды.

Дом казался нежилым, пустым и гулким, но в нем не было ни пыли, ни присущих брошенному жилью запахов. Пахло деревом и чем-то сытным, съестным. Наверняка кто-то из покидающих столицу облюбовал укромное и отдаленное поместье. В эту глушь немногие найдут дорогу, но и скрываться здесь можно со всеми удобствами.

Внутри поднялось раздражение, нелогичное, но от этого не менее тяжелое. Пусть и заброшенный, этот дом оставался его домом.

Ши Мин замер, прислушиваясь. Где могли затаиться новые обитатели? Нужно отловить каждого и вышвырнуть за порог, прямо на снег, — если только тут не устроили ночлег совсем уж беспомощные калеки или дети.

Усмехнувшись собственным мыслям, Ши Мин скинул с головы капюшон и шагнул к лестнице, но тут же замер. Запястье обхватили цепкие пальцы, заламывая руку, но он так и не услышал ни шагов, ни чужого дыхания.

— Сейчас ты выйдешь и забудешь сюда дорогу, — едва слышным свистящим шепотом заговорил нападавший, одной рукой удерживая Ши Мина, а другой вжимая кончик своего оружия ему под ребра. — Иначе я пробью тебе печень, и ты будешь умирать медленно и мучительно.

Маленькая, едва ли не детская изящная ладошка. Голос, который не мог принадлежать мужчине.

Боясь поверить самому себе, Ши Мин повернул голову и скосил глаза, надеясь разглядеть неизвестную. Одного тусклого рыжего отблеска на волосах оказалось достаточно, чтобы детали сложились в знакомый образ.

— Я ожидал увидеть здесь кого угодно, но только не тебя, — заговорил Ши Мин, ощущая легкую дрожь в собственном голосе. — Не буду спрашивать, всех ли гостей ты так встречаешь. Надеюсь, что всех.

Ду Цзылу отступила на шаг, в растерянности опустив оружие. Несколько мгновений она колебалась, желая поверить, но не решаясь, потом молча зажала себе рот обеими руками. Заостренная шпилька полетела на пол. Сине-зеленые прозрачные глаза наполнились слезами.

— Вернулись, — невнятно пробормотала девушка, продолжая прикрывать рот, — вернулись…

Свергнутый император сидел за столом и что-то мастерил: тонкие пальцы, не знавшие тяжелого труда, теперь покрылись мозолями. Простую косу он перекинул через плечо, кончик спускался ниже талии; тусклая одежда была лишена узоров.

Глаза остались прежними — яркие, теплого янтарного оттенка, — только взгляд переменился. Ду Цзыян словно смотрел внутрь самого себя и никак не мог найти там что-то важное. Даже радость от встречи не могла скрыть странной робости и неловкости, которой раньше в старшем Драконе не водилось.

Рядом стояла толстая, гладко отполированная палка. Завидев гостя, Ду Цзыян подтянул ее ближе и с улыбкой поднялся навстречу, опираясь на самодельный костыль. Движения его были привычными, но даже с поддержкой на ногах он стоял неуверенно.

— Не ожидали увидеть тебя здесь, — заметил он.

Ничто в его облике больше не намекало на блестящее прошлое — только манера держать себя, выученная за долгие годы память тела. «Наверное, он все еще ищет себя», — в легкой растерянности подумал Ши Мин. Нельзя идти дальше, так и не разобрав завалы в собственной душе и разуме.

Ду Цзылу тенью держалась за спиной Ши Мина, а потом и вовсе куда-то исчезла; вернулась она уже почти спокойной и с сухими, пусть и покрасневшими глазами. Она замерла у стены, не делая никаких попыток приблизиться. Казалось, девушка снова играет роль служанки, только вместо дворца был продуваемый всеми ветрами дом, а трон Ду Цзыяну заменил старый стул.

Найденная в пустыне девчонка-нищенка побывала и пленницей, и императорской наложницей, и беглянкой, но теперь стала такой, какой и задумывали ее боги. Полудетская открытость и задиристость сошли с ее лица. Глядя на идеально вылепленные черты, Ши Мин видел в ее глазах тот же отблеск, какой иногда ловил в глазах своей жены. Это было умение не только ударить, но и выждать, терпение и спокойствие. Вместе с тем в ней была и затаенная ярость, которой Ши Янмей была лишена, — это была готовность броситься и вцепиться в горло любому противнику, даже предчувствуя собственную гибель.

Быть может, именно эта несгибаемая готовность к битве и смерти однажды спасет ей жизнь.

«Или Ду Цзыяну, — поправил себя Ши Мин, перехватив ее взгляд. — Ему — скорее всего».

Неловкая тишина заполнила комнату, оставляя троих людей в каменной неподвижности. Перепутанный клубок обид и непонимания заставлял отводить глаза, и никто не решался первым заговорить о том, что действительно важно.

При взгляде на Ду Цзыяна внутри невольно просыпались уже полустертые, но от этого только более страшные и болезненные воспоминания. Не удары всплывали из темноты и не казнь Ши Янмей, не ее распахнутые стекленеющие глаза, а только оглушающее, невыносимо огромное чувство беспомощности и вины. Оно не давало дышать и выворачивало нутро, превращая Ши Мина заново в истекающее кровью животное. Несправедливым было бы винить Ду Цзыяна или себя в произошедшем, но иногда обиды укрываются так глубоко, что разуму до них не дотянуться.

— Садись. Наверняка ты о многом хочешь спросить, — прервал молчание Ду Цзыян и опустился обратно на стул. Голос его звучал глухо. — Да и мне нужно многое рассказать и узнать. Я не стану просить прощения за то, что совершил. Не потому, что моей вины в этом нет, — я не знаю, нет ли ее на самом деле. Но тебе не нужны мои извинения.

— Не нужны. — Ши Мин наконец поднял глаза и заставил себя посмотреть на бывшего императора прямо, не отводя взгляд. — Вы знали о том, что он жив?

Каждое слово оказалось иглой, протыкающей кожу.

— Знал, — после недолгого молчания ответил Ду Цзыян и вдруг рассмеялся, тихо и безысходно, — поэтому мы здесь. Он пришел убить меня, и в тот день… Тогда я готов был позволить ему это. Мне на какое-то время показалось, что моя смерть перечеркнет все то, что я успел испортить, и начнется другая жизнь. Как будто все события перестанут иметь значение…