Монотонный гул двигателей заполнял кабину, превращаясь в назойливый фон для нашего молчания. Кровавая стрелка вела нас вперед, но в голове у меня тем временем крутилась одна мысль: «Доверять нельзя никому».

Однако… Чтобы оценить уровень угрозы, нужно понимать, с кем имеешь дело. Особенно если этот «кто-то» сидит в двух шагах от тебя и сдерживает недовольство.

Волков сидел выпрямившись, его глаза были прикованы к проплывающим внизу полям, но по напряжённой линии плеч я видел — он прекрасно видит мой взгляд.

— Что можете сказать о Шадринске, господин Волков? Какие силы Инквизиции там есть? Каковы местные дворяне, и их нравы?

Волков поиграл желваками:

— Наш гарнизон в городе незначительный. Отделение из пяти человек, включая начальника. В основном занимаются бытовой магией, мелкими нарушениями. Из значимых фигур… Барон Шереметьев, Алексей Петрович. Старый род, влиятельный, но… консервативный. Живет прошлым, считает, что технологии и «Маготех» разлагают устои Империи. Его имение — почти автономное государство. Держит частную армию, големов старого образца. С Инквизией отношения натянутые, но на конфликт не идёт.

В моей голове сразу же начали складываться кусочки мозаики. Консервативный, изолированный барон с частной армией. Идеальная мишень для тихого заражения. Или уже готовый опорный пункт…

— Если «Первых», таких как Курташин, станет больше, — задумчиво проговорил я, глядя на алую стрелку, — ваших пяти инквизиторов и моего умения может не хватить.

— Стоит ли сейчас запрашивать подкрепление из Москвы? Или Екатеринбурга?

— Запрос можно отправить. Но… Позвольте я буду откровенен — мы не можем быть уверены ни в ком.

— Но также «одержимым» могу быть и я.

— Именно. Но вы у меня перед глазами, и если что-то пойдёт не так… Пока что будем действовать вдвоём, — мрачно резюмировал я, — А по прибытии уже посмотрим.

Сказав это, я отправил короткое письмо Юсупову — с просьбой подготовить несколько рот солдат, чтобы были наготове оцепить город.

Проклятье…

Инквизитор мрачно посмотрел на меня, затем его взгляд снова стрельнул на кровавую стрелку, и он, снова поморщившись, выпрямился, как палка.

— Расслабьтесь, Игнат Сергеевич, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть хрипло от усталости, — Сидеть и копить в себе праведный гнев — вредно для здоровья. Лучше расскажите о себе. Двадцать лет в Инквизиции — внушительный срок.

Волков медленно перевел на меня взгляд. В его серых, холодных глазах сверкнула сталь.

— Инквизиция — это сборник историй, господин Апостолов, — отчеканил он, — Это долг.

— Долг бывает разным. Одни ловят мелких колдунов-неумех, другие… сталкиваются с тем, что не вписывается ни в один гримуар. К какому типу относитесь вы?

Он помолчал, вновь посмотрев в иллюминатор. Казалось, мужчина решал, стоит ли вообще говорить. Но что-то — возможно, профессиональное любопытство к самому известному еретику Империи, а возможно, и потребность выговориться — перевесило.

— Я начинал в Архангельске, — наконец начал он, и его голос потерял металлическую официальность, стал глуше, человечнее, — Пошёл послушникос сразу после детского дома, в восемнадцатом году. Тогда ещё были живы старые мастера, помнившие Вальпургиеву ночь. Вы наверняка знаете о ней?

— Конечно. Массивный ритуал чернокнижников в Архангельске в начале восьмидесятых годов прошлого века. Неделя ужаса и безумия, когда город оцепили войска и никого не выпускали.

— Да. Те Инквизиторы, которые уничтожили еретиков и призванных ими тварей, потом преподавали в семинарии, в которую я поступил, так что… Можете представить…

— Они были практиками.

— Именно. Учёба была стандартной, но… Мое первое дело… Его в отчётах назвали «Рыжей кобылой».

— Никогда об этом не слышал.

— Так в небольшом городке звали одну женщину. Колдунью-некромантку, Инициатора третьей ступени. Она могла… заговаривать кровь. Останавливать её. Местные почитали её как святую, годами молчали и не рассказывали о ней — добрососедские отношения, и всё такое… Но когда у мэра умерла дочь, он обезумел. Приволок к некромантке труп. И требовал, чтобы она вернула умершую к жизни.

Волков замолчал, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Горе заставляет людей совершать безумные поступки…

— Она сказала, что не может. А мэр… взял топор, и десятилетнюю дочь некромантки. Схватил за волосы, прижал к столу, и занёс над девочкой лезвие. Сказал: «Или моя дочь оживет, или твоя умрёт». И некромантка… сломалась.

— Она провела ритуал?

— Да. И, как вы можете догадаться, то, что она подняла, уже не было той девочкой. Это была кукла из плоти и крови, которая шевелилась. Мэр забрал её и вернул к себе в особняк. А потом… потом этот кадавр начал расти. Питаться. Сначала скотиной, потом… людьми. Когда мы приехали, в особняке не осталось живых. Как и в нескольких домах в районе вокруг. А кадавр… Отправился к той, кто его создал. Мы нашли их в квартире некромантки — тварь лежала у ног колдуньи, а та напевала ей колыбельную… Но стоило ей замолкнуть, как кадавр набросился на нас…

Волков резко выдохнул.

— После этого я понял: неважно, как выглядит зло — как святая или как монстр. Его нельзя оправдать. Нельзя принимать его методы. Его нужно уничтожить. Безо всяких сожалений!

В его словах была своя, железная правда. Трагедия, выковавшая солдата.

— А дочь некромантки?

— Её кадавр тоже сожрал.

— Жестокая история, — вздохнул я, — Но то, с чем мы столкнулись сейчас, не ищет оправданий. Оно не просит и не даёт пощады. Оно просто забирает место живых людей.

— Зло есть зло! Оно соткано из тьмы, крови и теней, и требует человеческих жизней!

— Вы не правы, майор, — сказал я, внезапно ощутив острую потребность протеста. Протеста не против него, а против той железной клетки догм, в которую он себя заключил!

— Я предпочитаю оперировать фактами, господин Апостолов, — холодно парировал Волков, — И факт в том, что вы используете методы, которые Инквизиция столетиями искореняла как скверну!

— Скверна, — я усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, — Вы только что рассказали мне историю о женщине, которую довели до крайности, и о монстре, которого она породила от отчаяния. Вы видите в этом чёрно-белую картину: она нарушила закон — значит, зло. Несмотря на то, что она годами до этого спасала жизни людей. А мэр с топором? Разве не он всё это начал?

— Если бы он остался жив, его бы тоже судили по всей строгости закона! — вспыхнул Волков, — Но эта некромантка… она сделала сознательный выбор! Она прикоснулась к запретному!

— Она пыталась спасти своего ребенка! — мой голос набрал силу, перекрывая гул двигателей, — Того самого ребёнка, которого вы, Инквизиция, обязаны были защитить! Как бы поступили вы на её месте?

— Я бы не оказался в такой ситуации!

— Да ну? А я вижу, что вы готовы осудить поступок, не видя причин. Вы смотрите на кровь на моих руках и видите зло. А я вижу инструмент. Инструмент, который ведет нас к тому, кто вырезал десятки людей и выложил их кишки в узор! Кто из нас сейчас служит добру, майор? Тот, кто брезгливо отворачивается от «скверны», позволяя убийце уйти? Или тот, кто использует любые средства, чтобы остановить резню?

Волков впервые за весь разговор посмотрел на меня с открытым вызовом. В его глазах горел огонь истинного фанатизма.

— Есть Законы Бытия, данные нам Богом и Императором! Магия крови, проклятия и призыв тёмных сущностей — это пути, которые ведут к погибели души! И гибели других людей! Оправдывая их, вы сами на них встаёте! Одно зло не может победить другое! Оно может лишь породить новое, ещё большее!

— Магия — это молоток, — отрезал я, чувствуя, как нарастает раздражение, — Вы можете забить им гвоздь и построить дом. А можете раскроить им голову соседа. И что, виноват молоток? Или тот, кто принял решение пробить им голову? Ваша «святая» с заговариванием крови — разве она использовала не ту же самую силу, что и я? Силу жизни, силу, что течёт в венах? Она направила её на исцеление, а когда её принудили — на разрушение. Я направляю её на поимку убийцы. Где тут принципиальная разница? Грань проходит не между «светлой» и «тёмной» магией. Она проходит здесь! — я ткнул пальцем себе в грудь, а затем — в его, — В решении того, кто её использует. И сейчас, в этой кабине, я — тот, кто готов запачкать руки, чтобы остановить того, кто режет людей. А вы — нет. И в этом ваша слабость.