Я остановился, упёршись руками в холодные, гладкие стены расщелины, которая снова сузилась. Голова гудела. Завеса трепетала. Ещё немного — и она порвётся, и меня обнаружит… всё, что сейчас хозяйничало в Тариме.

Нет!

Я выпрямился.

— Довольно, — произнёс тихо, но эхо моих слов всё же разнеслось по гроту. Эхо… — Вы — всего лишь эхо. Слабое эхо прошлого. Ур-Намму мёртв. Распутин развоплощён. Титанос… он в другом мире, и ему нет дела до этой песчинки на краю вселенной. А вы… вы просто пыль. Пыль на моей обуви. И страх, который я забыл вымести из тёмных углов своего сознания!

Я сделал шаг вперёд, прямо сквозь призрак Распутина. Тот зашипел и рассыпался.

— Да, я разрушитель. И да, возможно, всё, за что я берусь, в конце концов разваливается. Потому что ничто не вечно. Ни империи, ни даже боги. Всё имеет конец. И я… — я чувствовал, как внутри что-то переворачивается, сминая страх и сомнение, и превращая их в твёрдый, холодный шар решимости, — … я как раз и есть этот конец. Не хаос, не бессмысленное уничтожение. Конец для старого порядка. Точка. Последняя глава! Конец, каким стал для Распутина, для Ур-Намму. Конец, которым стану для «Шестёрки». И, скорее всего — для меня самого…

Я посмотрел туда, где была тень Титаноса.

— Но пока я здесь — я буду выбирать, чему прийдёт этот конец! И сегодня я выбрал «Шестёрку». А вас… — я выдохнул, и вместе с дыханием выплюнул в пространство крошечную, невидимую крупицу Пустоты — не как щит, а как очищение, — … на вас у меня нет времени. Исчезните.

Тишина.

Давление спало. Видения растворились. В гроте снова была только выжженная пустота, гладкие стены и я.

Дерьмо космочервей! Это было что-то новенькое…

Я провёл рукой по лицу.

Они были правы в одном — я нёс с собой конец. Но они ошибались, думая, что это слабость.

Это было моё оружие. И я был готов его применить.

Я шёл дальше.

Катакомбы сменились чем-то вроде… внутренностей. Поверхности были всё так же гладкими, отполированными до зеркального блеска, но теперь они изгибались органично, формируя своды, напоминающие гигантские ребра, и коридоры, похожие на кровеносные сосуды, увеличенные в миллион раз. Сквозь полупрозрачный материал стен струился ядовито-лиловый свет, и его мерцание имело теперь четкий, ритмичный пульс.

Звук работающего сердца. Сердца нового мира…

Моя завеса держалась, но она больше не была полностью невидимой. Она была чужеродным телом в этом перестроенном пространстве, и окружающая энергия, чужеродная этому миру, медленно, неотвратимо давила на неё.

С каждым шагом на поддержание барьера уходило всё больше сил. Звон в ушах превратился в постоянный, высокочастотный вой, сливающийся с гулом этого «сердца».

И я почти не удивился, когда в конце очередного «сосуда» появился он.

Не призрак, не проекция — физическое тело, стоящее на плоском, похожем на платформу выступе. Один из клонов Салтыкова. Та же чёрная форма с фиброоптическими прожилками, что и в Звенигороде. Но здесь, в самом эпицентре заразы, прожилки не просто светились — они пылали, как раскалённые провода под напряжением.

Лицо Петра было спокойным и пустым.

— Марк, — произнёс он голосом, лишённым всех тех интонаций, что делали его Петром — насмешки, усталой мудрости, скрытой теплоты. Это был просто… чистый сигнал, — Ты дошёл. Вероятность этого составляла всего 59,7 %. Приветствую.

Я остановился в десяти шагах от него.

— Пётр. Или то, что от него осталось — привет. Пришёл проводить до главного входа?

— Нет, — он отрицательно покачал головой. Движение было плавным, идеальным, — Я пришёл тебя убить.

Мы атаковали одновременно.

Его удар был безмолвным: пространство вокруг меня схлопнулось, пытаясь смять в точку, как мятый бумажный лист. Не воздух, а сама геометрия реальности, закон тяготения, пришедшие в неистовство на крошечном участке.

Я не стал сопротивляться этому «сжиманию» — обернул его себе на пользу, вогнав клин из Пустоты в сам принцип действия чужой магии. Схлопывающаяся сфера дала трещину, разорвалась изнутри, и её энергия выплеснулась в стороны, с гулким хлопком ударив в стены, которые впитали удар, как губка.

В тот же миг я был уже рядом с ним — сделал шаг, и пространство между нами прогнулось. Моя ладонь, несущая всепроникающий холод небытия, летела к груди Салтыкова…

Его рука встретила мою щитом из мгновенно материализовавшегося, абсолютно чёрного кристалла.

Кристалл раскололся. Моя Пустота пожирала материю, разрывая её на фундаментальном уровне. Но Салтыкова на месте тоже не оказалось — он сместился на три метра в сторону, а я даже не заметил, как ему это удалось.

— Интересно, — произнёс он, — Ты не борешься с силой. Ты оспариваешь само её право на существование. Прямой энтропийный разрыв.

Он щёлкнул пальцами.

Из пола, стен, потолка вырвались острые, как бритвы, сотни шипов лиловой энергии. Они сформировали идеальную, смертельную сферу вокруг меня, сжимаясь со скоростью пули.

У меня не было времени на тонкую работу. Я выдохнул — не воздух, а принцип изоляции, обращённый вовне. Вокруг меня, на расстоянии вытянутой руки, возникла сфера абсолютного «ничто».

Шипы, коснувшись поверхности этой сферы, превратились в горстку инертной, лишённой магии пыли, которая тут же осыпалась меня. Сфера сжалась в точку и исчезла.

Дорого, слишком дорого…

Голова заныла от перегрузки.

Но я уже был в движении. Не к нему — к стене. Я ударил по ней кулаком, вкладывая не физическую силу, а приказ к распаду. Гладкая, перестроенная материя стены на миг вздулась пузырём, почернела и рассыпалась, открывая проход в соседний «сосуд». Я рванул туда.

Салтыков появился передо мной, материализовавшись из лилового света, даже не сдвинувшись с места в привычном смысле.

— Бесполезно, — сказал он, — Я везде.

Его руки описали в воздухе сложную фигуру, и пространство между нами закипело. Воздух становился то твёрдым, как сталь, то жидким, как кислота, то разреженным, как на высоте двадцати километров. Это была не атака, а хаотическая дестабилизация самой среды, призванная разорвать любую защиту, размазать по законам физики.

Я мгновенно погрузился в хаос, позволил ему охватить себя, но в самый центр этого безумия поместил семя абсолютного покоя — крошечный, но невероятно плотный шарик Пустоты.

Хаос, столкнувшись с абсолютным нулём взаимодействия, схлопнулся сам в себя с оглушительным хлопком, породив ударную волну, которая отшвырнула нас обоих в разные стороны.

Я влетел спиной в стену, ощутив, как трещат кости. Салтыкова отбросило к противоположной стене, его форма на миг исказилась, поплыла, как плохая голограмма, прежде чем стабилизироваться.

Мы встали почти одновременно, разделенные развороченным, дымящимся пространством коридора.

Он был сильнее…

Каждый мой выпад, каждая защита требовали титанических затрат воли, дробили сознание. Пётр же черпал силу из самого места, из этой перестроенной реальности. Его атаки были без усилий, разнообразны, неисчерпаемы.

Он мог продолжать сражаться вечно.

А я — нет.

И в этот момент, глядя на его пустое лицо, меня осенило.

Он не просто так вышел на «дуэль». Он не пытался задавить меня массой с самого начала. Он испытывал, анализировал каждый мой приём, каждое проявление Пустоты.

Он собирал данные. И заманивал меня глубже, вынуждая раскрывать всё новые и новые аспекты моего оружия, чтобы система могла его изучить, понять и, в конце концов, выработать иммунитет.

Или ассимилировать.

«Устранить последнюю уязвимость системы. Победить энтропию изоляции, ассимилировав её принцип» — кажется, так он выразился в нашу последнюю встречу?

Это был не блеф. Это был план.

Чтобы не играть в игру Салтыкова, в игру «Шестёрки», мне нужно было прекратить сопротивляться…

А это значило — умереть. Или сдаться, что было смертью иного рода.