Но я вернулся! Вернулся, дерьмо космочервей!

И теперь, кажется, у меня есть ключ к вечности…

Декабрь 2041 года. Подземный комплекс «Грот», Урал.

Лёд на стенах бункера был не от холода. Он являлся побочным эффектом, физическим проявлением той бездны, в которую я теперь смотрел ежедневно.

Комната была небольшой: бетонный куб, экранированный свинцом, адамантиевыми сплавами и двумя десятками концентрических рунных кругов, которые жужжали на грани слышимости. Я сидел в центре, на простом металлическом стуле. Передо мной на полу, на куске чёрного бархата, лежали два перстня с тёмными камнями.

Казалось, ничего особенного — но от них в комнату струился лёгкий, едва уловимый холод.

Холод небытия, запертого в форме.

Я закрыл глаза, отключил внешние датчики, оставив лишь смутный гул собственной магической защиты, выкрученной на максимум. Дыхание замедлилось, сердцебиение успокоилось.

Сознание коснулось сначала одного перстня — тёплой, знакомой связи с дедом. Затем второго — холодной, отстранённой нити Вальтера. Две точки в реальности, два якоря, в которых мне пришлось поместить призраков — разобравшись с пониманием «базовой» механики прохода, поработав над связью с «Пустотой» и артефактами, мне удалось создать стабильные каналы в неизведанное, без помощи десятков других призраков.

Я отпустил себя к артефактам. Мысленно шагнул в точку равновесия — и мир провалился.

Сначала, как всегда, не было ничего.

Это была первая и главная истина Пустоты. В ней не существовало координат, направления, верха или низа. Это не был туннель, не комната, не пузырь в ткани реальности.

Это было состояние «между». Между реальностью и… Чем-то ещё.

Зрение, слух, обоняние — всё это осталось там, в теле, в бункере. Здесь восприятие было прямым, неопосредованным. Я знал окружающую… среду?

Нет, не среду. Окружающее ничто.

Оно не было чёрным. Чёрный — это цвет. Здесь цвета не было. Было… отсутствие видимого спектра, но при этом — не слепота. Сложно объяснить тому, кто не видел подобного… Теперь я хорошо понимал косноязычие призраков, которые пытались описать мне это — учитывая, что их слабый энергофон и вовсе не позволял находиться тут «в сознании»…

Звука тоже не было. Была Глухота — с большой буквы. Не тишина — та хоть наполнена биением сердца, шумом крови. Здесь не было даже этого внутреннего гула.

Звук, как концепция, был удалён.

Но это не была мертвая, статичная пустота вакуума.

Она дышала — если можно так назвать бесконечно медленное, величественное колебание самого ничто. Ритм, растянутый в вечность. Пульсация потенциала…

Здесь ничего не происходило, но всё было возможным. Это место было вечным, идеальным хранилищем. Архивом состояний, энерго-паттернов, сознаний. Беспредельным кристаллом памяти, где оказались растворены души всех когда-либо живших существо… И каждый такой «узник» пребывал в полной изоляции.

Вечной suspensio animae…

Именно эта способность — изолировать, запечатывать, отсекать от любых связей — и была сутью пустоты. Энергия здесь черпалась не из распада частиц, материи или колдовства, а из самого акта разрыва, из чистого отрицания связи.

Чем прочнее изоляция, чем непроницаемее барьер между одним квантом информации и всем остальным — тем больше силы таилось в этом акте разделения.

Именно поэтому здесь я мог противостоять «Шестёрке». Их сила была силой связи, сети, коллективного разума, пронизывающего реальность. А Пустота была её антитезой. Абсолютным файрволом. Вечной тюрьмой, стены которой питались самим фактом заточения.

Впрочем, каждая медитация, каждая попытка проникнуть глубже в природу Пустоты, практически каждый раз превращалась в изматывающую партизанскую войну.

Я был охотником, изучающим новый, бескрайний континент, но континент этот патрулировал охотник куда сильнее, знающий каждую местную «тропинку».

Это всегда начиналось одинаково одинаково. Я активировал канал через деда и Вальтера, отпускал себя в интерстиций. Первые минуты — или то, что воспринималось как минуты в отсутствии времени — были спокойными. Я учился, экспериментировал. Пустота открывалась мне, как сложнейший, но бесконечно логичный механизм. Я понял, как создавать не просто «карманы» изоляции, а целые схемы отрицания. Мог выткать из «ничто» структуру, похожую на кристаллическую решётку, которая не просто поглощала энергию, а перенаправляла её в саму себя, создавая вечный, самоизолирующийся контур. Учился чувствовать «швы» реальности в нашем мире — те самые слабые места, куда можно было вставить лезвие Пустоты.

Но всегда, всегда это заканчивалось одним.

Их вниманием.

Оно приходило не сразу. Сначала — лёгкий зуд на периферии моего не-существования в Пустоте. Как будто кто-то проводил пальцем по обратной стороне стекла, за которым я находился.

Затем — давление. Не физическое — концептуальное. Ощущение, будто само «ничто» вокруг меня начинает сгущаться, уплотняться, пытаясь сжать моё сознание, выдавить его обратно в реальность или растворить в себе.

А потом являлись они.

Не образы, не голоса — атаки «Шестёрки».

В Пустоте они были чистой абстракцией, и эту незримую, немую войну мы вели на уровне базовых принципов логики.

Они пытались не сжечь моё сознание, а переписать его.

Однажды это было ощущение бесконечного падения в петлю самоанализа, когда каждая моя мысль немедленно порождала десять противоречивых, закручиваясь в спираль безумия.

В другой раз — внезапное, полное забвение цели моего присутствия здесь. Я «зависал» в Пустоте, лишённый памяти о том, кто я и зачем пришёл, и лишь инстинктивная, животная тяга к двум тёплым точкам-якорям вытягивала меня обратно.

Цена каждой такой схватки была изрядной. Они будто выжигали куски моей психики, оставляя после себя чувство глубочайшей усталости. Я возвращался в реальный мир не просветлённым, а израненным, с тремором в руках и кровавыми подтёками в уголках глаз от лопнувших капилляров…

Но сегодня… Сегодня они не появлялись… Такое случалось редко — и каждый раз предвещало какую-то беду в реальном мире. Возможно, «Шестёрка» готовила очередную атаку?..

Постаравшись не думать, я расслабился — и оставался в неподвижности ещё некоторое время. Не пытаясь что-либо делать — просто привыкал к леденящей природе Пустоты. А затем принялся «распылять» себя среди бесконечности, пытаться вобрать в себя силы, которые одновременно были, и которых не было.

Ощущения времени не было — и сколько прошло, я не знал. Но в какой-то момент мысль, холодная и отчётливая, прорезала созерцание, прервав моё «обучение»: даже в бытность свою богом, в той прошлой жизни, полной войн, интриг и эфирного могущества, я не сталкивался ни с чем подобным.

Мы — боги, титаны — считали себя вершителями судеб, управляющими материей, энергией, даже временем в своих локальных вселенных. Мы спорили о воле, о силе, о подчинении стихий. Мы создавали миры и рушили их.

Но это… Это было за гранью нашего понимания. Мы играли с кирпичиками мироздания, не подозревая, что существует цемент, скрепляющий их.

«Пустота» была не ещё карманным измерением, куда можно пробить портал. Она была другим пластом реальности, фундаментальным принципом, фоновым условием самого существования «чего-то».

«Старшие товарищи», с которыми мне довелось общаться, древние боги, мудрецы эфира, которых я когда-то мельком видел и слышал легенды… Ни в одном мифе, ни в одной тайной хронике не было и намёка на это.

Судя по всему, я наткнулся на силу, которая была древнее богов. И теперь, случайно, ценой своих ошибок, потери друга и на грани гибели этого крошечного мира, я научился прикасаться к этой силе!

Всё… Концентрация потеряна, появилось чувство усталости и вялости мыслей, а значит — время возвращаться.

Сознание потянулось к двум тёплым точкам-якорям, к нитям, связывающим меня с миром вещей, звуков, запахов и боли. Процесс возвращения всегда был болезненным — как втискивание бесконечности в тесный человеческий череп.