Не монстры, не искажённые лиловыми прожилками одержимые. Обычные люди.

Один — суровый, седеющий мужчина лет пятидесяти в простой серой робе, сидел на краю койки и методично делал что-то похожее на дыхательные упражнения.

Вторая — молодая женщина с короткими тёмными волосами и острым, умным лицом, ходила по камере размеренными шагами, её губы шевелились, будто она что-то повторяла про себя.

Третий — молодой парень с нервными движениями и большими, слишком яркими глазами, лежал на койке, уставившись в потолок.

Четвёртая — женщина постарше, с усталыми, но спокойными чертами, сидела за столом и что-то писала на листе бумаги.

Они выглядели… нормально. Слишком нормально для того, чтобы быть здесь, в самых глубоких и защищённых бункерах «Маготеха».

И выглядели эти люди очень и очень знакомыми… Я однозначно видел их — мы когда-то работали вместе!

— Кто это? — спросил я, не отрывая взгляда от голограммы, — И почему они здесь? Это… пленные? Добровольцы? Давай без театральщины, Пётр!

Возбуждение Салтыкова немного схлынуло, сменившись сосредоточенной холодностью.

— Это сотрудники «Маготеха», — сказал он, — Вернее, были сотрудниками. И ты их знаешь. Старший инженер Павел Грошев, — он указал на седеющего мужчину, — квантовый теоретик Лиза Воронова, — тёмноволосая женщина, — техник-наладчик Кирилл Сомов, — парень на койке, — и доктор Алина Кострова, биоэнергетик. Все из разных отделов. Все с безупречными досье. Все работали над «Альтер-эго», когда ты меня спасал. И все… добровольно сдались час назад, когда я вернулся с совещания.

Я медленно обернулся к нему.

— Сдались добровольно?

— Да. Сказали, что почувствовали «Призыв».

Я задумался. Мне не нравилось, чем всё это пахнет…

— А раньше они ничего не ощущали?

— Говорят, что нет. Что изменения в своём состоянии они ощутили всего сутки назад — как раз, когда начались проблемы в США. Похоже, что после нашей работы над «Альтер-эго» «Шестёрка» почти сразу оставила для себя лазейку. Непроизвольно, скорее всего.

— Хочешь сказать, эти четверо стали первыми «заражёнными»?

— Не в том смысле, который мы сейчас вкладываем в это слово. И, думаю, именно поэтому они отличаются. Тогда, когда мы… Когда я велел убить тех менталистов и их сознания растворились в сети и энергосистемах, тогда, пока «Шестёрка» не знала, что делает, не осознавала своих возможностей и не имела их — они оставили в этих людях след. Часть себя. Но этот след, эта часть была слабой — и потому никак не проявлялась.

— Каким образом?

— Этого я пока не знаю. Но предполагаю, что те, кого ты сейчас видишь, контактировали с остатками «локальных» серверов МР, в которых и оказались остатки «Шестёрки».

Салтыков поколдовал над проектором и увеличил изображение лица Грошева. Мужчина сидел неподвижно, его глаза были закрыты, но по лицу бегали мелкие, почти незаметные судороги.

— В ту самую ночь, когда США пало и возник глобальный энергетический всплеск, который мы засекли — это был он. «Призыв». И он сработал, но на этих людях — не так, как должен был.

Пётр переключил камеру на Лизу Воронову. Девушка остановилась посреди камеры, подняла руку и медленно провела пальцами по воздуху, будто чертя невидимый символ. Её губы всё так же шевелились.

— Они почувствовали его. Все четверо. Они поняли, что с ними что-то происходит. И… Как они сказали — они испугались. Не за себя — за других. Они поняли, что стали «одержимыми», оружием, которое может выстрелить в любой момент. Но по какой-то причине они сохранили свою волю — и приняли решение, опасаясь, что она в любой момент может исчезнуть.

— Что они сделали?

— Связались со мной пару часов назад, когда я только вернулся из Кремля и рассказали всё. Добровольно! Я предложил им… На время изолироваться в самых надёжных бункерах, которые только есть в «Маготехе».

Я смотрел на эти лица на экранах. На этих людей, которые не боролись, не пытались сбежать. Они просто… приняли тяжёлое, но честное решение, и заключили себя в добровольную тюрьму.

Но так ли всё благородно, как выглядит на самом деле?..

— И что, они чисты? — спросил я, — По детекторам?

Салтыков горько усмехнулся.

— Чисты. На все сто! Ни малейшего следа лилового кода, никаких энергетических аномалий, никаких искажений в ауре. Они прошли все проверки, которые только есть — и мои, и твои, и даже те, что разработала Инквизиция. Они абсолютно нормальны. Кроме одного.

— Кроме чего?

— Кроме того, что они могут делать то, чего не должны, — тихо ответил Пётр. Он снова что-то ввёл на клавиатуре, и на центральном экране появилась запись — не с камер, а с какого-то внутреннего датчика. Графики, волны, цифры… — Когда они сдались, то… Продемонстрировали кое-что любопытное. Что-то, что, по их словам, появилось у них после «Призыва». Доступ к тому, что они называют «фоновым шумом» сети «Шестёрки». К обрывкам мыслей, которые просачиваются между ними. К эху их коллективного разума. И… К возможностям.

— Проклятье…

Салтыков наклонился к микрофону, и в тишине лаборатории его голос прозвучал чётко и требовательно:

— Павел. Здравствуй.

— Здравствуйте, господин Салтыков, — отозвался пожилой мужчина, взглянув в камеру. Его голос донёсся из динамиков.

— Будь добр, продемонстрируй мне Конвергенцию. Пятый уровень.

В камере Грошев медленно поднял голову. Его улыбка стала чуть напряжённой, в уголках глаз собрались лучики морщин. Он кивнул, и встал с койки.

Сначала ничего не произошло. Он просто стоял посреди камеры, опустив руки. Воздух не дрогнул, свет не исказился.

Затем он поднял правую руку ладонью вверх — пустой, без жезла, без кристалла, без единого артефакта. И сжал пальцы в кулак.

Раздался звук — низкий, глубокий гул, словно где-то в фундаменте бункера запустили титановый пресс. Пол под ногами Павла покрылся паутиной трещин — не хаотичных, а идеально симметричных, расходящихся от его ступней, как лучи звёзды. Кафельная плитка не рассыпалась в пыль — она просто… опустилась, вдавленная на несколько десятков сантиметров вглубь, образовав идеально ровную, отполированную впадину.

Я застыл, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это был не телекинез — это было прямое, грубое давление на саму реальность — без заклинаний, без подготовки.

Ибо по всем параметрам, которые я видел на голографических экранах, магией этот «пленник» не пользовался…

Но главное было впереди.

Грошев разжал кулак. На его ладони, прямо из воздуха, начал собираться металл. Не материализовываться из ничего — он стягивался, словно железные опилки к магниту, но источником была не материя вокруг.

Мелкие, сверкающие частицы вытягивались из самой ткани пространства, с шипением и треском сплавляясь друг с другом. За считанные секунды в руке мужчины сформировался идеальный куб из тёмного, отливающего синевой сплава. Он был размером с кулак, его грани отражали свет.

— Это сплав ТК-7, — тихо прокомментировал Салтыков, не отрывая взгляда от экрана, — Техномагическая керамика, которую мы с тобой учились синтезировать четыре года! Ты же знаешь, что…

— Для подобного синтеза в лаборатории требуется реактор с температурой в три тысячи градусов и стабилизационное поле пятого порядка… А этот человек…

— Создаёт его из фоновой энергии МР. Из «шума»!

Грошев взглянул на куб, и тот… ожил. Без прикосновения, без команды. Он расплавился, превратившись в ртутеподобную жидкость, обвил руку мужчины от запястья до локтя, и застыл, сформировав вокруг его предплечья сложную, ажурную латную перчатку с шипами на костяшках и тончайшими руническими контурами, светящимися изнутри тем же радужно-стальным светом.

— Охренеть… — пробормотал я.

Это была технология… Магия… А, дерьмо космочервей, не всё ли равно⁈ Это был уровень, который я встречал в прошлой жизни — но до которого Земле нужно было развиваться ещё пару сотен лет…

Тем временем Грошев опустил руку и резко, одним движением, ткнул указательным пальцем вперёд, в сторону пустой стены своей камеры.