Салтыков молчал. Его дыхание стало частым и тяжёлым. Он смотрел то на меня, то на экраны, и я видел, как в его глазах идёт борьба — между ослепляющей надеждой и леденящим страхом.
— Пётр, прошу, послушай меня… Их добровольная изоляция — это не гарантия безопасности. Это либо признак того, что они сами не понимают, что с ними происходит — либо задумка «Шестёрки». В обеих случая нужно быть очень осторожными.
Я подошёл к центральной консоли и с силой ударил кулаком по кнопке, отключая голограммы. Лица четырёх людей исчезли, оставив после себя только тёмный экран.
— Поэтому пока ты так возбуждён, пока на твоих плеча лежит безопасность страны и протоколы безопасности по изоляции МР — никаких исследований! Никаких опытов по интеграции. Не сейчас! Ты и так на нейростимуляторах, думаешь не видно⁈ Сколько ты не спал?
— Я… — Сколько, Пётр⁈
— Дня четыре… Наверное.
Я устало вздохнул.
— Поспи пять часов, прошу. А затем займись приказами Государя. Они к тому времени как раз будут оформлены хоть во что-то понятное. Сейчас у нас одна задача — выжить. А для этого все МР-технологии, все сети, все возможные каналы проникновения — должны быть отрезаны. Изолированы и поставлены на карантин!
— Ты тоже можешь ошибаться!
— Могу, — легко согласился я, — Но как показывает практика — это случается редко, и мои ошибки никогда не становятся фатальными для мира.
— Но…
— Ты мне должен, Петя! — жёстко отрезал я, — Я спас твою жизнь несколько раз! И ты расплатился не за все! Поэтому послушай меня — и просто прими моё решение! Если мы попадёмся на эту удочку… то никакой силы у нас уже не будет. Будет только их воля. И наш конец станет началом их окончательной победы.
Он хотел что-то сказать, возразить, но я поднял руку, останавливая его.
— Решение принято. И ты его исполнишь!
Я отвернулся от друга, к центральной консоли, и мои пальцы привычно заскользили по интерфейсу, вызывая протоколы безопасности комплекса. В ушах стоял гул — от крика нашей перебранки, от напряжения, от ледяной пустоты, что разверзлась между мной и человеком, который за всё то время, что я провёл на земле, стал мне больше чем братом.
— Протокол «Морфей», — сказал я встроенному в консоль микрофону, — Целевые объекты: изоляторы Альфа-один — Альфа-четыре. Применить дозированную подачу сонного газа «Танатос». После подтверждения потери сознания — перевести в автономные анабиозные капсулы типа «Лотос». Полное отключение от внешних сетей, питание от внутренних изотопных батарей. Криогенный цикл. Уровень изоляции — максимальный. Ключи безопасности записать на носители и передать мне в холле первого уровня.
С экрана на меня смотрели лица оперативников службы безопасности «Маготеха». Один из них, капитан, кивнул.
— Протокол принят. Исполняем.
Я выключил связь и обернулся к Салтыкову. Он стоял на том же месте, но теперь его поза выражала не ярость, а глухую, бессильную опустошённость. Он смотрел не на меня, а куда-то в пол, и его лицо было серым, как пепел.
— А теперь, — сказал я, уже мягче, но без колебаний, — Мы с тобой займёмся исполнением приказов Императора. Эмбарго, отключение, карантин. Всё остальное… всё остальное подождёт. Пока — подождёт, хотя бы сутки! Мы не можем распыляться, но завтра я вернусь сюда и обследую этих… «заключенных» сам. Потом мы с тобой всё обсудим, если ты остынешь, идёт? А ты пока выспись, и утром принимайся за исполнение приказов Государя по «эмбарго» МР. Идёт?
Салтыков скрипнул зубами, но всё же тряхнул головой.
— Идёт…
17 июня 2041 года. Москва.
Впрочем, вернуться на следующий день в лабораторию Салтыкова мне не удалось.
Все вокруг ринулись исполнять приказания Императора, составленные по предложенному мной плану, и начался натуральный ад. Дел было столько, что меня задёргали по всей столице, так что весь следующий день, после нашего с Салтыковым разговора, я провёл в разъездах по столице и координированию постройки самых разных линий защиты.
Хорошо хоть успел мотнуться в родное поместье, увидеть сына и Илону, и поспать четыре часа…
Салтыков, впрочем, тоже внял моему совету, поспал и принялся исполнять указания Государя…
Но мысль о том, что он имеет доступ (пусть и без моего ключа) к тем людям, никак не давал мне покоя. Самым умным было бы перевезти их куда-то, но я понадеялся на протоколы безопасности и недостаток времени — Пётр был реально занят делами, как и я, но…
Какое-то дурное чувство беспокойства никак не давало мне спокойно дышать… Так что через сутки после того, как мы с Салтыковым говорили, я снова направился в Звенигород.
И беспокойство усилилось, когда Салтыков не ответил на мои звонки и сообщения…
АВИ пролетел над корпусами заводов, над опустевшими площадками, где уже вовсю работали бригады сапёров и магов-разрушителей, превращая часть МР-инфраструктуры в оплавленный шлак. Воздух здесь пах гарью и расплавленным металлом.
Эта картина вызывала во мне тошнотворное чувство утраты, но и странное облегчение — как будто мы вырезали гниющую опухоль из тела…
Мой пилот, пользуясь кодами высшего приоритета, приземлился на внутренней площадке без вопросов. Я прошёл проверки молча, мрачно кивая знакомым по лицам оперативникам безопасности, и направился не в главный корпус, где располагался командный центр Салтыкова по не-МР оборонным проектам (разработка магических барьеров нового типа, усиление физической брони, создание мобильных полевых госпиталей), а вглубь комплекса.
Туда, где находились самые дальние, самые защищённые лаборатории. Те, что были предназначены для работы с образцами высочайшего уровня биологической и энергетической опасности. Туда, где в автономных анабиозных капсулах типа «Лотос» и спали четверо «заключённых».
Системы пропускались меня по моим кодам доступа, но с каждым шагом я чувствовал нарастающее напряжение. Слишком высокий уровень допуска требовался для этих коридоров — куда выше, чем раньше! Слишком частые запросы подтверждения…
Кто-то явно ужесточил протоколы. Или наоборот — пытался скрыть активность.
Последняя дверь — тяжёлый шлюз из сплава, поглощающего магию, с тремя независимыми замками. Мои коды сработали на два. Третий запросил подтверждение от самого Салтыкова.
И вот тут я не стал ждать. Левый наруч-репульсор, уже не одноразовый, а восстановленный после схватки на аэродроме, взвыл на низкой частоте. Я прижал ладонь к панели, и комбинированная энергия МР и реальности, сфокусированная до толщины лезвия, вонзилась в стык между дверью и рамой. Металл взвыл, заскрипел, и магические затворы, не рассчитанные на такой грубый взлом, отключились с треском. Дверь, потеряв герметичность, с шипением отъехала в сторону.
В лицо ударил поток воздуха.
Он был густым, насыщенным запахом… Сладковатым, лекарственным, как нейростимуляторы, смешанными с металлическим привкусом крови и слабым, едва уловимым запахом лилового тумана…
И звук. Низкий, ровный гул генераторов, но под ним — тихое, монотонное жужжание, похожее на работу высоковольтного трансформатора, и… тиканье. Будто метронома…
Я шагнул внутрь.
Энергофон в лаборатории был перемешан так, что уловить отдельные потоки даже мне удавалось с труом…
Помещение было огромным, похожим на операционную, залитую холодным белым светом. А в центре зала стояли не четыре, а пять анабиозных капсул «Лотос».
Четыре — по углам, их прозрачные крышки были закрыты, внутри виднелись застывшие в криогенном сне фигуры. Но пятая… пятая капсула была в самом центре. И она была активна. Внутри неё, погружённый в голубоватую жидкость, плавал человек.
К его голове, груди, конечностям были подключены десятки тонких, светящихся синим фиброоптических трубок и игл. К крышке капсулы были приварены странные наросты — блоки из тёмного, отливающего синим сплава, что создавал Грошев. От них к остальным четырём капсулам тянулись пульсирующие энергетические каналы, видимые невооружённым глазом — потоки мерцающего, радужно-стального света.
