Кадр плавно сместился, и в объективе, под безоблачным небом, открылась величественная панорама Красной площади с невообразимо огромным (хоть и теперь увядающим, «осенним», как его стали называть жители столицы) Великим Древом.
Красная площадь была заполнена людьми — солдатами, магами, жителями столицы, гостями — кого тут только не было!
Но это был не просто праздник, а что-то большее — чествование глубокой, выстраданной победы. Воздух, чистый и прохладный, словно специально вымытый дождями накануне, трепетал от напряжения тысяч голосов, сливающихся в единый, приглушённый гул.
Пахло свежестью, распустившимися листьями с высаженных вдоль Кремлёвской стены деревьев, сладковатой ватой и варёной кукурузой из ларьков. А ещё — едва уловимым, но стойким запахом свежего камня и краски — запахом новизны, залечивающей старые раны.
Площадь была заполнена до отказа.
Не стройными шеренгами военных, а живой, многоцветной массой народа. Здесь стояли плечом к плечу солдаты в парадной форме, с орденами на груди; инженеры в комбинезонах «Маготеха»; маги с посохами, обмотанными траурными лентами; врачи и медсёстры; простые горожане — те, кто тушил зажигательные смеси, кто вытаскивал раненых из-под завалов, кто просто выжил.
Их лица были обращены к Лобному месту, где был установлен временный помост.
На него поднялся Александр III.
Но не в горностаевой мантии, какую он любил надевать на публичные выступления ранее — а в том самом тёмно-сером, почти чёрном мундире, без единого знака отличия, в котором он сражался на своём драконе за столицу.
Его лицо, обычно замкнутое и холодное, сегодня было иным. Усталым до самого дна души, но — озарённым изнутри мягким светом. Государь обвёл взглядом толпу, и под этим взглядом гул стих почти мгновенно, оставив лишь шелест ветра и далёкий гудок парохода на Москве-реке.
Его голос, усиленный заклинанием, прозвучал на площадь без обычной императорской велеречивости. Он был прост, суров и невероятно искренен.
— Три месяца назад, — начал он, и первая же фраза повисла в воздухе, отозвавшись в сердце каждого, — история человечества разделилась на «до» и «после».
Он сделал паузу, дав этим словам прочувствоваться всем народом.
— До событий первого февраля мы считали себя венцом творения. Хозяевами своей планеты. Наши войны, наши амбиции, наши распри казались нам смыслом существования. Мы смотрели на звёзды с любопытством, но без страха. Но… Теперь мы знаем, что не одни во Вселенной.
По толпе пронёсся вздох, смешанный со страхом и горьким осознанием. Император медленно покачал головой.
— Мы столкнулись с силой, для которой наши законы, наша физика, наша реальность — не более чем пыль на ветру. Мы увидели существ, для которых мы — не более чем сор, или топливо. Это знание… Я понимаю, оно сжигает изнутри. Оно ломает разум.
Он сжал кулак, и его голос, до этого тихий, внезапно зазвенел сталью, которая слышалась в нём в лучшие времена.
— Но это знание показало нам и другое! Оно показало, что мы — СПОСОБНЫ! Способны дать отпор даже такой силе! Способны встать плечом к плечу перед лицом невообразимого ужаса! Ценой невероятных жертв, ценой крови, слёз и невосполнимых потерь — но МЫ ВЫСТОЯЛИ! И МЫ ПОБЕДИЛИ!
Последнее слово сорвалось с его губ не криком, а выдохом всей нации, всей воли к жизни, что копилась в этих людях все эти страшные месяцы. По площади прокатился гул — сначала нерешительный, а потом нарастающий, как лавина. Кто-то всхлипывал, кто-то сжимал кулаки, кто-то просто смотрел на Государя с немым благодарным согласием.
— Они думали, что мы разобщены, — продолжал Александр, его глаза горели! — Они думали, что мы сожрём друг друга в страхе! Но они ошиблись! Перед лицом абсолютного, безразличного зла мы нашли в себе то, что делает нас ЛЮДЬМИ! Взаимовыручку! Жертвенность! Любовь к своему дому, к своим близким! И эту любовь не смогли сломить ни щупальца хтонических тварей, ни сама разорванная реальность!
Он расправил плечи, и в его позе вновь появилась та несокрушимая мощь, что позволяла его роду держать Империю в стальном кулаке веками.
— Мы похоронили павших, похоронили героев… Теперь мы отстраиваем наш город. Мы лечим раненых. Но мы больше не прежние. Мы — человечество, которое прошло через горнило и закалилось в нём! Мы увидели бездну — и не упали в неё! Мы знаем, что во тьме космоса есть угрозы — но отныне мы знаем и то, что у нас хватит духа, воли и силы, чтобы встретить их. Стоя. Вместе!
Государь склонил голову в немом поклоне — как человек перед другими людьми, прошедшим с ним через ад.
И тишину, повисшую на секунду, взорвал оглушительный, срывающийся на крик РЁВ. Рёв толпы, в котором смешались ликования, слёзы, боль и гордость. Звук, который был сильнее любого заклинания.
Гул на площади стоял долго, но постепенно стих, сменившись напряжённым, почти физически ощутимым ожиданием. Александр III выпрямился, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, вновь обвёл толпу, словно отыскивая в тысячах глаз ответ на ещё не заданный вопрос.
— Мы победили, — повторил он, и теперь в его голосе зазвучала иная, более личная, более горькая нота, — Но эта победа, эта оборванная на самом краю гибели история, была бы невозможна без одного человека. Без того, кто бросил вызов не только чудовищу из иных миров, но и нашим собственным… устоям.
Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в сознание, встревожить его, вызвать в памяти старые споры и предубеждения.
— Долгие годы, столетия, мы, маги Империи, придерживались определённых догм. Мы делили искусства на «чистые» и «нечистые», на «достойные» и «еретические». Мы с подозрением взирали на тех, кто ступал на тропы, объявленные ретроградными. Мы считали, что только так можно сохранить порядок и силу.
Его пальцы сжали деревянный набалодашник трости, и костяшки побелели.
— Но этот человек… он показал нам, что в мире, столкнувшемся с абсолютным, безразличным злом, любые догмы — лишь оковы на руках тех, кто должен этот мир защитить! Он доказал, что среди нас есть те, кто способен не просто обуздать тёмнейшие, самые опасные из искусств — но и обратить их саму суть против тьмы! Превратить орудие потенциального хаоса — в щит и меч для всего человечества!
В толпе пронёсся сдержанный ропот. Кто-то хмурился, вспоминая старые обиды и страхи, связанные со словом «пожиратель». Но большинство слушало, затаив дыхание, понимая, что Император говорит о вещах, которые ещё вчера были немыслимы.
— Он шёл своим путём, — голос Государя зазвучал громче, набирая мощь и уверенность, — Путь этот был тернист и не всегда понятен нам. Он ломал правила, бросал вызов власти — и я готов признать, что сам не был… Не был готов это принять. Его методы вызывали… справедливые опасения. Но когда чаша весов истории качнулась в пропасть, именно его воля, его сила, его готовность принять на себя бремя самых страшных решений — переломили ход битвы! Он навсегда изменил историю Империи! И мы, собравшиеся здесь — живые свидетели этого!
Все на площади понимали, куда клонится речь, но всё равно ждали слов, которые прозвучат дальше.
Александр III выдержал драматическую паузу, подняв голову, и его голос, чистый и звенящий, как сталь, раскатился над замершей Москвой:
— И потому, от имени благодарной Империи, я призываю его выйти ко мне, сейчас! Давайте поприветствуем Марка Апостолова!
Имя, прозвучавшее над площадью, стало громом, разорвавшим небо.
Сначала — напряжённая тишина, в которой был слышен лишь ветер, треплющий знамёна. Затем, от самого подножия помоста, послышался лёгкий, едва уловимый скрип половиц.
И он появился.
Вышел из тени павильона, и майское солнце ударило в его лицо. Он выглядел… иным. Не тем исчадием ада из новостных сводок, не дерзким беглецом, не холодным пожирателем, крушащим реальность.
Он был в джинсах и простой, чёрной кожаной куртке, без единого знака отличия. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с глубоко запавшими глазами, в которых притаилась тень невыразимой усталости, словно он до сих пор нёс на своих плечах всю тяжесть того ада.
