Однако я был начеку. Подгадав, когда клюв опасно приблизится к моей коленке, я размахнулся и хорошенько пнул пернатого, отправив того в короткий полёт.

Петух отлетел метра на три и покатился кубарем. Кое-как затормозив, он вскочил на ноги, кукарекнул что-то на матерном птичьем и смерил меня гневным жёлтым глазом.

— Вали отсюда, — топнул я на него.

Петух, кажется, осознал. Для порядка ещё раз царапнул землю когтями, затем гордо отвернулся и засеменил прочь с нашего двора.

Одержана победа.

Прогресс «Укрепление тела»: +10

Прогресс «Сила духа»: +3%

Я замер посреди двора, ощущая нелепость ситуации. Я подрался с петухом, и мне за это дали проценты роста? Да еще и так много! Да за повторную победу над Леонидом мне отсыпали меньше!

А что, всё это время так можно было?

Тут явно что-то не чисто. Но разбираться с этим буду потом

Напряжение схлынуло волной. Я вдруг осознал всю комичность произошедшего и рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, и наконец захохотал в голос. Смеялся до слёз, согнувшись и упершись руками в колени, из-за чего Нике пришлось перебраться мне на спину. Симеон, который мыл тарелки у корыта с водой, бросил работу и тоже покатывался со смеху, тыча пальцем вслед петуху.

Не вынеся позора, гордый птиц издал гневное кукареку, но нападать больше не решился. Куриная армия последовала за своим лидером и вскоре скрылась из глаз.

Напряжение, висевшее над двором после утренней драки, лопнуло, как мыльный пузырь. И пусть на пять минут, но этот мир показался вполне сносным местечком.

Я отдышался, вытер глаза и сел на скамью напротив Сыча. Ника снова вскарабкалась мне на плечо. Убедилась, что петух больше не угрожает, расслабилась и принялась по-кошачьи умываться лапкой, то и дело тыкаясь мокрым носом мне в ухо.

— Твой отец тоже зверей любил, — вдруг сказал Сыч. Я замер, боясь спугнуть откровение о прошлой жизни Макса. — Ты, небось, уже и забыл, какой у вас пёс огромный жил?

В памяти словно включили проектор со старым немым кинофильмом.

Огромная зубастая морда, тёплый мокрый язык облизывает лицо. Макс совсем маленький, может, года три-четыре. Пёс больше него раза в три, но морда у него добрая, и Макс его не боится — хохочет и хватает за уши.

Воспоминание было таким ярким и тёплым, что у меня защемило в груди.

— Расскажите про отца, — попросил я, повинуясь порыву.

Сыч удивлённо поднял брови.

— Неужто забыл, как отец выглядит?

— Вы ведь с ним вместе в походы ходили, — осторожно сказал я. — В последние годы он дома редко бывал.

Я сказал это наугад, но воспоминания Макса подтвердили, что отец действительно пропадал надолго. Часто возвращался с подарками и синяками, пахнущий дымом и лесом, и через несколько дней снова уходил.

Сыч поставил кружку на стол и опёрся локтями о столешницу. Лицо его смягчилось. На несколько мне секунд показалось, что передо мной сидит не суровый воин-охранник, а простой старик, вспоминающий былые деньки.

— Твой отец… — произнёс он и закашлялся, будто собираясь с мыслями. — Фёдор, был из тех людей, которых встречаешь раз в жизни. Бравый воин, надёжный товарищ. Своих никогда не бросал.

Коготь перестал жевать и прислушался.

— Как-то раз он три дня на себе тащил раненного Виктора, — продолжал Сыч. — Три дня, через лес, без дороги. Виктор должен был умереть. Рана была такая, с какими не выживают. Но Фёдор его вытащил. Донёс до этой самой деревни, к Антонию. Кстати, после этого Виктор здесь и осел. С Марией познакомился. Землю прикупил, таверну строить начал. Отец твой, кстати, помогал. Он тоже к этим стенам свои руки приложил.

Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается тепло. Не моё, а мальчишки, затаившегося где-то в глубине сознания.

— А погиб он, спасая отряд молодых охотников. Совсем сопляки были зелёные. Нарвались на гранитного медведя. Там бы и полегли все до единого, но Фёдор взял тварь на себя. Отвлёк, дал мальчишкам уйти. Да только сам там и остался. — Сыч помолчал. — Медведь выжил после той стычки, хоть и раненый, но ушёл. А раз медведь выжил, значит, Фёдор там кости и сложил. Никто потом и проверять не ходил — место гиблое.

В горле встал комок. По щекам потекло горячее, и я не сразу понял, что это слёзы. Не мои слёзы, но прятать их я не стал. Макс заслужил эти слёзы в память об отце.

Панда переступила лапками, чувствуя неладное, лизнула мне щёку. Я чувствовал тень её удивления, ведь по мнению Ники, причин для грусти не было.

Сыч тактично отвернулся, давая мне время успокоиться.

— Рассказывай дальше, Сыч, — попросил я.

— А какой у вас дом был в Заречье, — заговорил он тише, когда я справился с собой и вытер лицо рукавом. — Фёдор на все руки мастер был. Такие хоромы отгрохал, на зависть всей округе. Жаль, не сохранился тот дом.

Он осёкся.

— Что с ним случилось? — спросил я, хотя уже догадывался, что он ответит.

— Разграбили. А потом сожгли.

Сыч вздохнул умолк.

— Расскажи ещё, — попросил я. — Расскажи про мать. Какой она была?

Сыч уставился на меня, будто я спросил что-то немыслимое.

— Ты будто сам её не помнишь.

— Ты, Сыч, хороший человек. И я хочу, чтобы ты рассказал свой взгляд на то, что произошло.

Он долго молчал. Поглядывал на Когтя, на Симеона, который перестал мыть посуду и навострил уши. Потом тяжело вздохнул и заговорил.

— Надежда, твоя мама, красавица была такая, что глаз невозможно было оторвать. Кто за ней только не увивался, а она одного Фёдора любила. Так любила, что когда он ушёл и не вернулся… — Сыч покачал головой. — Совсем обезумела. Ходила по дому, разговаривала сама с собой. Потом перестала есть, перестала узнавать людей. Кричала по ночам, что видит Фёдора, что он зовёт её.

Мне не нужно было быть врачом, чтобы понять, что произошло. В моём мире это назвали бы острым реактивным психозом. Нервный срыв, возможно. Всё это лечится, просто поддержка нужна.

Но здесь был не мой мир.

— Местные решили, что она продала душу демону, — глухо продолжал Сыч. — Судачили, будто она стала одержимой. Как раз проездом был один… — Он скривился, будто слово застряло в горле. — Инквизитор из Культа Солнца. Калаган Огнеликий. Закрылся с ней в доме, сказал, что излечит хворь.

Я почувствовал, как холодеют пальцы.

— Она на него набросилась и выгнала. Испугалась, наверное, или просто не соображала, что происходит. А он вышел и объявил — мол, одержимость подтверждена. И лично провёл обряд очищения души огнём… — Сыч стиснул кулаки на столе.

Мир замер.

Я увлекался историей и знал, что значит «очищение огнём». Костёр. Столб. Верёвки…

— Говорят, ты в огонь бросался, — тихо добавил Сыч, не глядя на меня. — Пытался вытащить её. Местные решили, что и ты тоже одержим. Избили, хотели и вовсе камнями забросать.

Вот, значит, откуда у Макса панический страх перед огнём. Мальчишка бросился в костёр, чтобы спасти мать. Но ему не только помешали, но ещё избили до полусмерти.

— Если бы Виктор тогда там не оказался и не вступился, — закончил Сыч, — сгинул бы ты, пацан. Так что Виктору ты жизнью обязан. Ему говорили, что ты проклят, что в тебе демон сидит, но он не послушал. Решил отцу твоему таким образом вернуть долг. Как говорят, жизнь за жизнь. Привёл тебя в свой дом, дал еду и одежду. От родителей твоих ведь ничего не осталось. Разбираться, кто дом Фёдора спалил, дело неблагодарное, так что все сделали вид, что ничего особенного не случилось. Благо, что та шкатулка уцелела, хоть какая-то память о матери.

Я сидел неподвижно. Слёзы больше не текли, в голове было пусто и звонко.

— Далеко это Заречье? — спросил я, не поднимая глаз.

— В двух днях пути. Виктор говорил, ты несколько дней был без сознания, когда он тебя сюда привёз. Антоний тебя выхаживал. Он и сказал тогда Виктору, что в тебе нет никаких демонов. И про мать говорил — мол, горевала она сильно, и не заслужила, чтобы с ней так поступили. А того инквизитора, по словам Антония, самого надо было за яйца подвесить над костром.