Открыт новый рецепт. Редкий.

Котлетень с сочной котлетой из оленины.

Качество отличное.

Сытность: 67%.

Свойства:

Ясность ума: +8%

Выносливость: +10%

Регенерация: +4%

Бодрость: +20 %

Дополнительные эффекты:

Снимает тревожность и раздражение.

Усиливает сопротивление болезням.

Ускоренное заживление мелких ран.

Дополнительно: при регулярном употреблении улучшает пищеварение.

Прогресс:

Кулинария: +4,86

Я едва не рассмеялся в голос, увидев, как система обозвала моё произведение искусства. Что ж, котлетень так котлетень.

У меня при виде этого произведения кулинарного искусства аж слюнки потекли.

Но первая проба была не для меня.

На всякий случай собрав еще несколько котлетней, я сам вынес угощение на деревянной тарелке, ловя на себе взгляды.

Люди жадно ели, шумно переговариваясь с набитыми ртами. Но стоило мне пройти мимо, как они провожали меня застывшими взглядами. У одного мужика даже кусок шаурмы выпал изо рта.

Даже насытившиеся люди хотели попробовать.

— Эй, а мне того же дайте!

— И мне!

— И мне!

Но я поставил угощение перед Владиславом. Тот уже успел попробовать борщ, который принёс ему Генка, и постанывал от наслаждения, но тут он замер, поняв, что у меня в руках.

— Надеюсь, смогу вас удивить, — с улыбкой произнёс я. — Первая проба ваша.

Все сидящие за столом уставились на котлетень как завороженные.

Толстяк с ожиданием посмотрел на бургер, перевёл взгляд на меня.

— Это едят руками, — подсказал я. — Только осторожно, он очень сочный, можно испачкаться.

Толстяк осторожно взял угощение обеими руками, булка хрустнула, из-под котлеты потёк розовый соус, (красный смешался с белым).

Люди то и дело сглатывали слюну, наблюдая за этим представлением.

Как там говорилось: нет ничего тяжелее смотреть на чужую вкусняшку, которую не можешь откусить. (Правда, в оригинале, там было что-то про губы, которые нельзя поцеловать. Ну или про морду, которую нельзя набить)?

Наконец Владислав откусил и замер.

Его челюсти остановились. Глаза медленно расширились.

Потом он закрыл глаза и с такой скоростью заработал челюстями, что я всерьёз стал беспокоиться, как бы он не прикусил язык.

— Как же вкушно, — простонал он с набитым ртом.

Хруст булки, сочность мяса, кислинка ткемали, сливочность белого соуса, всё это смешивалось во рту. По лицу Владислава было видно, что каждый новый оттенок вкуса бьёт его наповал.

Наконец он прожевал и открыл глаза. И в них стояло выражение, которое я видел только у одного человека в прошлой жизни: у ресторанного критика, который ставил три звезды Мишлен и при этом плакал. Я тогда не понимал, как можно плакать из-за еды. Теперь, глядя на Владислава, кажется, понял.

— Парень, — произнёс Владислав. Голос его дрогнул. — Да что ж ты со мной делаешь. Хватит. Я же пошутил. Я это не всерьёз говорил. Но если ты не принесёшь добавку…

Он откусил ещё. И ещё. Соус тёк по пальцам, по запястьям, капал на камзол стоимостью в полдеревни. Владислав не замечал этого. Он жевал, и лицо его разглаживалось. Казалось, все проблемы его жизни отступили перед великолепием этого бургера.

— Если б ты был женщиной, — сказал он с набитым ртом, — я б на тебе женился.

Георгий поперхнулся взваром. Генка хрюкнул. Вероника за своим столом закрыла рот ладонью, пряча смех.

Я подал Владиславу второй бургер. Он схватил его с жадностью голодного волка и вгрызся.

После третьего бургера, миски борща и кружки взвара, Владислав откинулся на лавке, расстегнул три пуговицы камзола и произнёс:

— Всё! Решено! Я остаюсь здесь жить.

— Что? — не понял Георгий.

— Из этой деревни я больше ни ногой. Мы хорошо с тобой путешествовали, мой друг, но я нашёл свою пристань. — затем он поглядел на меня. — Раз не хотите продать повара, я сам буду жить здесь. Убедили. Слышал вам не хватает кур и другого мяса. Так вот, кур тебе привезу со всего Североземья. Мясо, специи, что скажешь, то и доставлю. Только продолжай готовить.

Я не знал, радоваться или пугаться, но на моём лице расползлась довольная улыбка.

Дегустация удалась.

— Это наш повар! — воскликнул из-за стола один мужик!

— Слава Максу! — поддержал второй.

— Ура!

И в этот момент дверь таверны распахнулась с грохотом. Несколько посетителей дёрнулись и схватились за кружки.

Люди испуганно поглядели на вход, явно ожидая увидеть там Джозефа.

Но там стоял кое-кто другой.

— Ну что, хозяева, встречайте гостей! — раздался громогласный голос. И от этого голоса у меня что-то перевернулось внутри. Я бы узнал его из тысячи. Старина Сыч. Хмурый, ворчливый, вечно недовольный Сыч, который в Дубовом Яру первый отнёсся ко мне по-человечески.

В моей руке всё еще была тарелка, иначе я бы бросился к нему, забыв про всё.

— Слышал, как восхваляют моего юного друга, и даже не удивился, — хохотал седой здоровяк, ища меня глазами.

Следом за Сычом показался Хорь. Кожевник сразу увидел меня, явно узнав первым делом мою куртку, ту самую, с костяными пластинами, которую он сшил для меня своими руками. Будто оценивая свою работу, он одобрительно кивнул, затем улыбнулся мне. Широкая улыбка расползлась по его обветренному лицу.

А за спиной Хоря я с удивлением увидел… Виктора.

Тавернщик из Дубового Яра стоял на пороге моей таверны и смотрел на зал, на людей, на столы, на Генку за стойкой, на пар, поднимающийся от котла с борщом, на чашки, полные монет. Лицо его было каменным. Но глаза говорили о многом.

От автора: Последние дни я немного запаздываю с выкладкой. Надеюсь на ваше понимание. Ну и оцените размер последних глав. Очень уж меня увлекает эта история, и порой сложно остановиться вовремя. Надеюсь Вас история увлекает так же как и меня )))

Интерлюдия 3

Светлейший смотритель ордена Солнца, огнеликий инквизитор Калаган, проснулся с улыбкой на устах.

Он всегда просыпался рано, особенно когда его выпускали из ордена на задания или в качестве миссионера.

Тело привыкло подниматься до первых петухов, а разум — ещё раньше. Калаган потянулся на скрипучей кровати, вдохнул полной грудью и различил в воздухе знакомый горьковатый привкус.

Гарь.

— Люблю запах гари по утрам, — промурлыкал Калаган, потягиваясь и улыбнувшись еще шире.

Таверну вычистили на совесть, но пожар — это не грязь, его тряпкой не выведешь. Огонь въедается в дерево навсегда, оставляет свою метку в каждой щели, в каждом волокне. Для Калагана этот аромат значил многое. В первую очередь истории. И там, где пахнет гарью, всегда найдутся любопытные тайны. Уж он-то знал. Половину таких историй он написал лично, правда факелом вместо пера.

Прекрасно когда работы много и работа любимая.

Он с хрустом потянулся, сунул ноги в сапоги и бодро вышел в коридор, вершить свой первый, на сегодня, суд над спящими.

Дверь распахнулась от пинка с гулким грохотом.

— Просыпайтесь, лежебоки!

На тюфяках заворочались трое воинов сопровождения. Элитные гвардейцы барона Грегора, гроза разбойников и нечисти, сейчас они моргали и таращились, как совята, которых вытряхнули из дупла.

— Так ведь… солнце ещё не встало, — простонал один, прикрываясь локтем.

— Зато солнечный жрец встал! — расхохотался Калаган и зашагал дальше.

Вторая дверь. Мощный пинок. Грохот. Четверо гвардейцев подскочили на постелях, хотя и не соображали что произошло. Один, правда, спросонья потянулся к мечу.

— И это цвет гвардии барона Грегора! — рокотал инквизитор, упиваясь их перекошенными лицами. — Позор! Враг бы уже трижды перерезал вам глотки!