Из-под стола показалась когтистая лапка и мокрый нос, которая попыталась цапнуть вкусняшку, но я отложил пучки трав подальше от края.

Картошка дошла через полчаса.

Я снял крышку, и над казаном поднялся такой пар, что в зале кто-то застонал в голос.

Блюдо было именно таким, как надо. Мясо распадалось на волокна от одного прикосновения ложки, но кусками, а не в кашу. Картошка держала форму, но верхний слой у неё разварился и загустил соус, и весь казан стоял в тёмной, блестящей, тягучей подливе. Морковь пропиталась и давала всему блюду особый цвет.

Я бросил сверху рубленую петрелию и бодрянку, и накрыл крышкой на пару минут.

Пробовал новое блюдо я с самым серьёзным видом.

— Ну? — не выдержала Вера.

— Как у бабушки, — одобрил я.

Создано новое блюдо: тушёная картошка с мясом.

Изысканность: выше средней.

Прогресс Кулинария: очки не начислены (навык в пределе).

— Генка! — крикнул я. — Разноси гостям новое блюдо!

Мальчишка мгновенно возник в у стола. Глаза у него так и блестели. Люди затаили дыхание в ожидание.

— Что—то новенькое, или опять котлетни? — спросил один осоторожно.

— Новенькое, — улыбнулся я и по залу пронёсся довольный гул.

Глафира вернулась со сметаной ровно к раздаче.

Я поблагодарил её публично, при всех назвал сметану лучшей в округе — и она осталась совершенно довольна, а на кухню больше не полезла.

Пока Генка бегал с мисками, я рассказывал Вере про барьер, дерево и про оленя. А главное, про то, что для перехода, по всей видимости, нужна жертва, сильное существо высокого ранга. Про то как я вылечил оленя, вместо того чтобы убить.

Вера слушала, не перебивая.

— И что, — спросила она наконец. — Не жалеешь, что не убил?

— Абсолютно, — сказал я. И, помолчав, добавил: — Я считаю, что всё сделал правильно.

Она кивнула. Правда добавила:

— А у тебя случайно периода вегетарианства в прошлой жизни не было? Или может ты Грин Писсу сопереживал.

— Я повар, — сказал я с достоинством. — У меня был период, когда я разделывал полтуши оленины. Просто здесь другое. Если удастся увидеть, сама поймёшь.

Люди довольно ели, я наложил еды себе Вере и Михаилу, и принялся за обед.

Вера, попробовав первую ложку удивлённо вздёрнула брови.

— А знаешь, это очень недурно! У тебя талант повара.

Я лишь улыбнулся, и закинул в рот вторую ложку.

— Знаешь, — сказал я, отставляя тарелку, — я не могу понять, чего от меня вообще хочет этот мир? Такое ощущение, что он меня на прочность проверяет.

— А я всегда думала, что миру вообще нет дела до людей, — пожала она плечами.

— Справедливо, но раньше мне мир не давал никаких заданий. Сначала: выживи за три дня. Потом: отбей деревню. Потом: пробей барьер, а для этого убей самое красивое существо, какое ты тут видел, и, кстати, оно само к тебе придёт, чтобы тебе было удобнее.

Вера молчала.

— Я тут разных людей видал, но не хочу становиться отрицательным персонажем, — сказал я. — Вот честно. Если этот мир хочет, чтобы я переступил через свои принципы, то лучше помру хорошим человеком, чем позволю себе опуститься. Это моё окончательное решение.

— Пафосно звучит, — без веселья ответила она и погрузилась в размышления.

— Да уж, ситуация, — сказала Вера наконец. — Слушай, а я бы с тобой сходила. Поглядеть на то дерево. Да и на оленя интересно посмотреть, раз ты его так защищаешь.

— Сходим, — сказал я. — Сейчас уборку наведём и, если Михаил тебя отпустит, дойдём.

Но тут дверь распахнулась, и в таверну влетели Ефим со Степаном.

— Макс! — заорал Ефим с порога. — Макс, слышал⁈

— Что?

— Марису никуда не отправляют!

Он остановился посреди зала, красный, взъерошенный и такой довольный, что на него оборачивались.

— Всё нормально! Дядька её сказал — пускай живёт, раз ей так надо. Мол сама убежит. Только никуда она не убежит. Я её от всех бед сберегу! И плевать на этого барона!

Мужики за столами одобрительно загудели.

— Так его! — крикнул кто-то.

— Молодец, парень!

Ефим смутился, потому что только сейчас заметил, что зал переполнен. Тут же сделал вид, что пришёл вообще по другому делу.

— Ну чего, — сказал он мне уже тише. — Пойдём тренироваться? А то сегодня без тренировки останемся. Анатолий вернётся и спросит, чем мы занимались, а мы лишь глаза будем отводить. Стёп, скажи?

— Угу.

— Павел тоже уехал, — напомнил я.

— Ну и что? Мы сами! Да и ты нам покажешь, как брёвна руками ломать.

— Ладно, — сказал я, развязывая фартук. — Пошли.

— Я с вами пойду, — вдруг сказала Вера. — Погляжу, как вы там тренируетесь. — Она смотрела на нас с интересом. — Ты полдня рассказывал, как тебя гоняют, а я это только в кино видела.

Степан навострил уши.

— Где видела?

— Неважно, — быстро сказала Вера. — Идёмте тренироваться.

— Михаил, вы с нами? — спросил я у вскочившего на ноги воина.

Глава 21. Живым живое, а мёртвым мёртвое

Сыча снимали с сука втроём. Николай и Анатолий, то и дело шипя от ушибов поддерживали за плечи, а Волох следил, чтобы рана не расширилась. А как только рана открылась тут же зажал её, чтобы перекрыть поток крови.

Сыч был в сознании, и натужно дышал сквозь стиснутые зубы. Он скалился и ругался, пока его поднимали, а когда Волох зажал рану сказать что-то настолько неприличное, что Николай опешил на секунду, но потом успокоился: раз ругается, значит, жить будет.

Павел, который уже выпил Еленино зелье, сидел рядом и, баюкая руку, старался быть хоть чем-то полезным. Поэтому руководил.

— Левее! Ниже! Эх, сук бы спилить. Вот елси бы не рука…

— Да тебе с руками вообще не везёт, — натужно сказал Анатолий, удержвиая вес Сыча. — Может руки, это не твоё.

— Не смеши, — процедил Сыч.

Сук вошёл в бок ниже рёбер и вышел неглубоко, — сказал Волох, осмотрев. — Хорошо еще, что дерево завалилось.

— Да что же тут хорошего, — процедил Сыч.

— А тем хорошо. что тебе бы все внутренности порвало, и ты бы так весело не отвечал, — ответил Анатолий. — А так тебе очень повезло, в рубашке родился.

— Да в какой уж рубашке, — стонал Сыч, которого уже переложили на расстеленный на земле тент.

— Хорошо что живот не распорот, и лёгкое не пробило, — добавил Николай. — Так, мясцо да рёбра немного зацепило. Жить будешь, старина.

— Мясо, — прохрипел Сыч, — а болит так, будто сердце.

— Ты, старый чёрт, в рубашке родился, — сказал Николай, разрывая рубаху на полосы. — На две ладони левее — и всё, поминай как звали.

— Я… — Сыч закашлялся. — Я его держал.

— Держал, брат, держал.

— Хорошо ведь держал?

— Отлично держал, — Николай затянул повязку, и Сыч зашипел. — Как клещ держал. Если бы не брыкался, то ни в жизть тебя бы не сбросил.

— Он тебя об сосну, а ты не отпустил, — подбадривал Анатолий, уже скручивая пробку с бутылька с зельем.

— То-то же, — простонал Сыч.

Затем Анатолий влил в него зелье, которое дал Макс, и Сыч тут же, будто расслабился.

Через четверть часа кровь почти перестала течь.

Павел сидел рядом, стиснув зубы, рука пульсировала болью.

— Рука сломана в двух местах, — сказал Волох, ощупав. — Я не целитель, тут знахарка нужна. Но шину наложу.

— Потерплю, — выдознул Павел. — Надо Георгия найти, а я с Сычом посижу, присмотрю за ним.

Мужчины устало переглянулись, но комментировать не стали.

Они разом обернулись, глядя на полуразрушенный лагерь разбойников, заваленный телами.

Живых не осталось.

— Это им не из засады бравый воинов бить, — хмыкнул Анатолий.

Георгия нашли в бывшем шатре главаря, связанного по рукам и ногам.