Альберт теперь нарезал круги вокруг его дома. А внутри, рядом со старым мастером сидел Гришка, и обтирал его лоб мокрой тряпицей. Парень поглядел на меня и благодарно кивнул.

Как потом рассказывал Сёмка, который вместе с Гришкой караулил Назара, к ночи жар у старика спал. А к утру старик открыл глаза, обвёл мутным взглядом каморку, увидел Гришку и просипел первое, что пришло в его старую плотницкую голову:

— Балку… в столярне балку повело… подпереть надо…

Гришка заревел в голос. Здоровый парень, плечи в косую сажень, а ревел, уткнувшись старику в плечо, как мальчишка. И рассказывал Сёмка это без тени насмешки, а скорее с торжеством. Да и у самого глаза были на мокром месте.

Старый плотник, которого все уже похоронили, держался теперь за жизнь обеими руками. И это грело куда сильнее, чем любой золотой в кошельке.

Мы с Верой вернулись в таверну, когда совсем стемнело. Есть хотелось жутко, а у Виктора шаром покати. Владислав отправился ужинать к Варваре, то и дело поминая Макса, который его сначала разбаловал, а теперь не готовит. И не беда, что совсем недавно он говорил, будто Макс теперь не человек кухни, а хозяин.

Веру с Генкой я тоже отправил к Варваре. А мне же кусок в горло не лез. Слишком много воспоминаний и мыслей.

Я уселся в полутёмном зале и стал оглядываться, вспоминая, как здесь всё происходило. Вон там сидели мужики и требовали похлёбку. А там во дворе сделал полевую кухню. А в том погребе…

Я прислушался, услышав негромкие голоса.

Говорили Виктор и Мария. Они были усталые и явно злые.

— … если до весны не выправится, пойду к Андрею на мельницу проситься, — бубнил Виктор. — Хоть мешки таскать.

— Он же с тебя три шкуры сдерёт, — отвечала Мария. — Ты ж его знаешь.

— А что делать? В поле идти, что ли, как последнему батраку? Я, хозяин таверны.

— Какой ты теперь хозяин…

Слушать это было невмоготу. нет, мне не стало противно, да и не злорадствовал я. Просто злился. У Виктора всё есть, чтобы жить хорошо. Ну, кроме нормального характера и понимания что делать.

Я кашлянул.

Голоса смолкли. Из-за перегородки вышел Виктор и смерил меня тяжёлым взглядом.

Я вдруг понял, как он постарел за эти полгода. Мужчина сгорбился, потерял всю стать, и похудел. Но глаза, стоило ему меня узнать, вспыхнули прежней злой искрой.

Он скривился и хотел было уйти, но я его окликнул.

— Виктор. Поговорить надо.

Он задержался, и вновь медленно повернулся ко мне.

— Ну. Говори, раз тебе надо.

Я набрал в грудь воздуха, сдерживаясь, чтобы не ответить колкостью.

— Ты со мной плохо обращался, — сказал я. Без нажима, без обиды, просто как есть. — Держал здесь как раба. Относился хуже, чем к мебели. Бил. Я этого не забуду, врать не стану.

Он напрягся, глаза его сузились, а брови сошлись на переносице.

— Мстить, что ли, приехал?

— Нет. — Я качнул головой. — Отблагодарить. Всё же ты, Виктор, меня когда-то спас от смерти. Подобрал из канавы полудохлого и никому не нужного. Паршиво приютил, гонял как скотину, но выжил я благодаря тебе и за это я тебе обязан. Так что, я тебе выход хочу предложить.

Виктор нахмурился еще больше. Он явно не понимал, к чему я клоню.

За стеной, затаила дыхание Мария, внимательно прислушиваясь к нашему разговору. Она, к слову, так и не показалась ни разу.

Немного помолчав, я продолжил.

— Продай мне свою таверну. Я заплачу тебе пять золотых.

— Значит прогнать меня отсюда решил? Вот так ты мне решил за доброту отплатить? — он презрительно приподнял верхнюю губу. — Не смеши меня. Да и денег таких у тебя нет…

Я молча выложил на стол гулко звякнувший кошель.

— Нет, прогонять тебя я не стану. Так и живи здесь, да занимайся таверной. Только главным здесь будешь не ты, а я. И делать ты будешь то, что я тебе буду говорить. Ну или тот, кого я здесь оставлю главным.

Виктор осёкся, глядя на кошель.

— А тебе какой резон? — спросил он наконец.

— Будешь работать и половину дохода отдавать мне.

— Какой доход? Ты здесь людей видишь? У людей денег нынче нет.

— У людей достаточно денег, уж поверь. А я тебя научу готовить так, что от гостей отбоя не будет, и заживёшь не хуже прежнего. Но делать будешь, как я скажу, без споров. Это, Виктор, твой последний шанс всё переиграть. Другого не будет.

Он долго молчал, глядя на кошель. Я видел, как в нём борются застарелая гордость и просто страх, что завтра нечего будет есть и нечем будет кормить жену.

Потом он молча развернулся и ушёл в свою комнату.

Что ж, во всяком случае, первый шаг сделан.

Хотя, стоит отдать должное. Судьба та еще любительница пошутить. Совсем недавно, он прогнал меня прочь, с мыслью что я приползу к нему на коленях, вымаливая разрешения и дальше работать за еду. А оно вон как вышло. Теперь я ему предлагаю таверну продать.

Дела…

Шумно вздохнув, я поднялся и вышел в ночную стужу. Пойду погляжу, что там Варвара готовит.

В харчевне Варвары было на удивление уютно. Во всяком случае, в сравнении с таверной Виктора ощущался серьёзный контраст.

Зал был небольшой, но уютный и хорошо освещённый. За каждым столом велись оживлённые беседы. На фоне запустения в таверне Виктора, у Варвары был ажиотаж.

Стоило мне появиться на пороге, как мужики принялись толкать друг друга локтями. Кто-то помахал мне и позвал к себе за стол.

Варвара стояла у печи, мешала что-то в котле, и пахло от этого котла, честно, недурно. Руки её ловко и споро делали привычную работу. Вот только лицо у неё было будто каменное и ничего не выражающее. Будто она приняла сильные транквилизаторы. Глаза были пустые и стеклянные, устремлённые куда-то вглубь котла. К ней то и дело подходил Фабий, что-то говорил, но Варвара никак не реагировала. Во всяком случае мимикой, хоть в работе и переключалась.

Варвара не ворчала, не переругивалась с посетителями, как когда-то, да и вообще не говорила. Просто мешала своё варево, как заводная кукла.

Фабий, завидев меня, тут же подошёл.

— Решил посетить нашу харчевню? Так усаживайся. — Он старался быть приветливым, вот только глаза выдавали тревогу. Он то и дело поглядывал на сестру.

— С Варварой всё хорошо? — осторожно спросил я.

Фабий замялся, поглядел за спину, на сестру, затем пожал плечами.

— Готовит, прибирает, за харчевней следит. А сама… — он поморщился. — Сама она будто и не тут. Мозгом ушла, лекарь сказал. После того как… — Он запнулся. — Ну, ты знаешь.

Он тяжело вздохнул.

— И ведь зла больше не творит, никому не пакостит, тихая стала. Радоваться бы. А я сижу и тоскую, веришь? Сварливая она была, языкастая, свет не мил от её характера. А я вот сейчас по той своей сестрёнке скучаю, какая бы ни была, но своя. Хоть бы облаяла разок, как встарь.

Я не знал, что тут сказать, и потому промолчал.

А Варвара вдруг подняла голову.

Её мёртвый, стеклянный взгляд скользнул по залу и остановился на мне. На один коротенький миг в нём что-то мелькнуло. Узнавание, а может и злость. Будто она вот-вот откроет рот и привычно кинет мне в лицо какую-нибудь ядовитую колкость, как в прежние времена.

Но тут же всё и погасло. Варвара отвернулась к своему котлу, будто и не смотрела на меня вовсе, а меня тут и не было. И снова принялась мешать варево.

Я поскорее вышел на воздух, есть от чего-то расхотелось.

На полпути меня догнал Хорь. Кожевник с нашей последней встречи не изменился совсем: такой же кряжистый, обстоятельный, с цепким взглядом мастерового. Он оглядел меня с головы до ног.

— Носишь мою куртку? — спросил он.

— Конечно, под шубой, — ответил я, отвернув ворот.

Он удовлетворённо крякнул он и одобрительно хлопнул меня по плечу своей заскорузлой ладонью.

— И не стыдишься моей работы. Мне приятно. Выглядишь, к слову, как надо. Как человек при деле.

Простая была похвала. А приятно.