Странное дело: от этого серого невзрачного человека с усталым голосом веяло такой будничной надёжностью, что толпа, которая четверть часа назад рвалась насаживать барона на вилы, начала остывать на глазах. Люди верили Айвену. Да, чёрт побери, я сам ему верил. Даже сомнений не было, что он тут точно всё решит.

— Теперь о порядке, — Айвен деловито одёрнул дорожное одеяние. — Поступим так. Дайте мне время прийти в себя с дороги. После я выберу место и стану принимать просителей. Каждый сможет высказать свои вопросы, и я постараюсь решить, что в моих силах. Но, — палец его поднялся, — соберитесь сперва меж собой. Обсудите, что будете говорить и о чём просить, — складно, по делу, без базарной толчеи. Времени у меня немного, а вопросов, чую, у вас воз. Уважьте моё время и желание помочь.

Мужики с одобрением закивали. Тоже оценили обстоятельность Айвена.

— Где тут можно встать на постой?

Десяток рук с мстительной готовностью указали на Петра. Тот у своей стены съёжился окончательно.

— Годится, — кивнул Айвен, даже не взглянув толком. — Староста! Зайдите ко мне через час — подберём место для приёма. И ещё: понадобится место, где можно поесть по-человечески.

— Есть такое место! — выкрикнули из толпы сразу трое, и все трое ткнули в нашу сторону. — У Николая! Там такое готовят, пальцы съешь!

— Там и собраться можно будет!

— Пальцы есть не планирую, в остальном разберусь, спасибо за рекомендации. Стало быть, через час, — согласился Айвен. — А теперь расходитесь, добрые люди. Расходитесь. У всех дела.

Толпа зашевелилась, стала распадаться на ручейки, потекла с площади — гудя, обсуждая, оглядываясь. И тут я заметил, как барон Джозеф, воспользовавшись общим движением, бочком-бочком, по стеночке, стал просачиваться к тёмному дверному проёму Петровой таверны.

— А вас, барон, — произнёс Айвен, не поворачивая головы, — я попрошу остаться. Пока не разберёмся в инциденте, деревню не покидать.

Джозеф застыл с занесённой над порогом ногой. Плечи его обвисли.

Люди расходились, но площадь опустела не сразу.

Сквозь редеющую толпу, стуча посохом, прошагал Тихон. Старик направился прямиком к Петру — тот всё ещё подпирал свою стену. Тихон встал перед ним, широко расставив ноги:

— Ну, Пётр, отдавай мне своего сына, как староста порешал.

Пётр съёжился. Глаза его забегали. Он посмотрел на Тихона, пробежался взглядом по расходящимся мужикам, будто ожидал, что за него вступятся. Даже на меня поглядел и на Николая, который тоже успел незаметно появиться.

Нигде Пётр не находил опоры. Ему было страшно и стыдно.

— Егорка!.. — сипло позвал он в дом. — Егорка, выйди!

На крыльцо выбрался парнишка лет тринадцати — крепенький, лопоухий.

— Раз староста решил — стало быть, так тому и быть, — теперь ты с Тихоном жить будешь. Помогать ему.

— Не прогоняй, батька… — всхлипнул парень.

— Не прогоняю, забирают тебя…

— Не дрейфь, пацан, я тебя обижать не стану, — Тихон тронул парнишку за плечо, — Заодно делу научу. А там, время пролетит и заметить не успеешь, как домой вернёшься.

Появилась жена Петра. Сгорбленная и сломленная. Она смахивала слёзы и прятала лицо. Сунула свёрток с одеждой, который явно заранее собрала, а потом сжала сына в объятьях.

— Не переживай хозяюшка, не обижу твоего сына.

Женщина лишь закивала.

Тихон развернул мальчишку к дороге. Оглядел напоследок Петра долгим взглядом, от которого тот съёжился ещё сильнее, и отвернулся. Затем бортник оглядел деревню да удаляющихся мужиков.

— А остальное мне неинтересно. Пойду делами заниматься. Ульи сами себя не проверят. Шагай, Егорка, шагай, а по дороге я про пчёл тебе расскажу…

Поравнявшись с нами, он крепко пожал Николаю руку, кивнул мне и Анатолию.

— Скоро медовухи вам привезу. И мёда, чтобы взвар твой не был таким кислым, — подмигнул он мне.

— Буду ждать, —улыбнулся я.

И они пошли, старый да малый, посох да узелок. Прочь от этой площади, от вил, баронов и суеты.

Я смотрел им вслед, и, честное слово, на душе от этой картинки стало чуть легче. Я даже не сомневался, что у Егорки жизнь теперь сложится совсем иначе.

— Это что тут у вас за столпотворение? А ну, дайте гляну!

Я обернулся на знакомый голос.

Через площадь, прихрамывая и придерживая перевязанную руку, шагал Павел.

— Ты что здесь делаешь? — Анатолий развернулся к нему всем корпусом. — Ты же весь израненный! Тебе лежать велено!

— Услышал суету, шумиху, — Павел пожал здоровым плечом и поморщился. — Полдеревни куда-то бежит, орёт… Вижу, столько всего происходит. Что ж мне, лежать, что ли? Дай, думаю, взгляну хоть одним глазком…

Договорить он не успел.

— ПАШКА!

Сыч налетел на него, как лавина и сгрёб Павла в охапку, стиснул в мужских объятиях и принялся охлопывать по спине. Павел тут же взвыл:

— Рёбра! РЁБРА, отпусти! Медведь ты неотёсанный!

— Ой, — Сыч разжал лапы, отодвинул Павла и оглядел с ног до головы, сияя во всю бороду. — Живой, чертяка! А исхудал-то, а оброс!.. А мне говорят, Павел, мол, занят! Ага, занят он! С кем уже успел подраться? Кто тебя так помял?

— Сыч… — Павел улыбался так, что перевязка на скуле пошла складками. — Сыч, старый ты пень… Какими судьбами?

— Долгими! Всё расскажу!

Они обнялись ещё раз, теперь уже осторожно, и оба лыбились до ушей. У меня самого рот разъехался, глядя на них.

Пользуясь моментом, я шагнул ближе и, будто поправляя Павлу сползшую перевязь, шепнул на ухо:

— Про Волоха Сычу ни слова.

Павел на миг встретился со мной глазами. Чуть заметно кивнул. С этим разберёмся потом, без площади и лишних ушей.

Подошёл и Хорь, крепко пожав Павлу руку и приобняв:

— Ну как ты, на новом месте?

— Обживаюсь, вот, — довольно улыбнулся раненый.

— Павел! Вот ты где, пропащая душа!

К нам подходил Сидор. Плотник направился прямиком к Павлу, и на лице его радость мешалась с обидой:

— Я ж тебя ждал! У нас же с тобой планов было громадьё! А ты пропал! Ни слуху, ни…

Он осёкся.

Взгляд его упал на перевязанную руку Павла. Кисть и запястье, выглядывавшие из повязок, были обожжены и распухли так, что пальцы походили на сардельки.

— Мать честная… — Сидор побледнел. — Рука-то… Как же ты работать-то теперь будешь?

А Павел лишь широко улыбнулся без тени уныния:

— Теперь-то? — Павел бережно, самыми кончиками пальцев здоровой руки, коснулся повязки. — Теперь я, брат Сидор, только и начну работать как надо. Ты на руку не смотри. Меня так лечат, что буду новее прежнего. Да и рука заработает как нужно, — Он подмигнул. — Даже лучше.

Оно и понятно, влюблённые бойцы, да ещё и после победы над противником, выздоравливают вчетверо быстрее.

— Ну, раз лучше… Тогда, как оклемаешься, сразу ко мне! Я там такое удумал… И сегодня кое-что привезу. Вы только взглянете, у вас челюсти поотваливаются.

Он расхохотался, поправляя шапку на макушке. Затем посерьёзнел.

— Мариску жалко, конечно, но и дела никто не отменял. А этому залётному барону, будем надеяться, баронский Айвен спуску не даст.

— Не даст, — кивнул Анатолий. — Знавал я Айвена по прошлой службе. Видел всего пару раз, но многое о нём слышал. Его не зря палачом зовут…

В таверну мы возвращались уже своей компанией.

Беспокойный Генка встретил нас на пороге. Расспрашивать он не решился, но глаза аж светились от любопытства. Парень следил за каждым нашим движением.

Не успели мы переступить порог, как вперёд всех в зал влетел Хорь.

Кожевник сразу двинулся к лавке у окна. И к тому, кто на ней лежал.

— Ну ни чешуя себе!.. — Хорь пересёк зал и навис над Виктором. Оглядел заплывшее лицо, перевязку, неподвижную руку, развернулся к нам, темнея лицом: — Это как же так? Оставили друга, называется! — Он задохнулся от гнева. — А мне ещё Петра для постоя рекомендовали! Мол, иди, не бойся! Если там ТАК с гостями обращаются, то его тошниловку спалить будет гуманнее!