— Спасибо, что утешил, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

Ника вдруг спрыгнула на землю. Я хотел было её окликнуть, но панда убежала к рабочему столу, нырнула под него и через полминуты вернулась. В зубах она сжимала пучок мятых листьев. Широких, мясистых, тёмно-зелёных.

Да это же живолист из моих запасов, которые я оставил в тряпице под столом.

Панда подбежала, положила пучок мне на колено и ткнулась мокрым носом в ладонь. Чёрные глаза смотрели снизу вверх с вполне осмысленным выражением. Она поняла, что мне плохо, и принесла лекарство.

— Ты ж моя умница, — прошептал я, не в силах скрыть удивления и восторга, и благодарно почёсал её за ухом. — Ты ж моя хорошая. Как ты догадалась?

На краю сознания ощутил её тревогу и желание помочь, такое сильное, что стало очевидно, панда осознанно посылает этот сигнал. Уж не знаю, понимает ли она речь, но чувство сострадания ей точно не чуждо.

Я размял листья живолиста пальцами, выдавил густой зеленоватый сок прямо в кружку с чаем. Капли закрутились, смешиваясь с мятным настоем. Пахнуло свежей травой и чем-то горьковатым, я бы сказал аптечным.

Сделал глоток. Чай стал горьким терпким, да еще и стал вязать язык. Как говорила бабушка, «если горько, значит, лечит». Здесь этот рецепт, видимо, тоже работал.

Зелье, сваренное вами, усилило регенерацию и помогло ускорить восстановление.

Зельеварение +0,1

Через полминуты звон в голове стал тише, тошнота отступила, а мир перестал валиться набок.

Живолист делал своё дело.

Сыч тем временем добыл где-то полосу ткани и туго перевязал мне голову.

— Жить будешь, — буркнул он, отступая на шаг и оглядывая свою работу. — Но башку больше не подставляй.

— Постараюсь, — я тронул повязку пальцами. Ткань уже начала пропитываться, но кровь сочилась слабо.

В этот момент в ворота заглянули двое мастеровых. Я узнал утренних завсегдатаев. Один худой, жилистый, загорелый дочерна. Второй покрупнее, с рыжей бородой и весёлыми глазами. Они огляделись и, заметив свободные столы, шагнули во двор.

— Хозяева! — крикнул жилистый. — Мы решили пораньше зайти, чтоб тарелок хватило! А то в обед сидели ждали, пока освободится.

Рыжебородый увидел мою перевязанную голову, мокрую рубаху и встревоженных Сыча и Сёму рядом.

Улыбка сползла с его лица.

— Это чего с тобой приключилось, малец? Ужин-то будет?

Сыч поднял ладони и отрицательно покрутил головой:

— Простите, ребята, сегодня ужина не будет. Повар ранен.

Я почувствовал, как от этих слов в груди стал разливаться огонь.

Ужина не будет, таверна не работает. Люди уйдут, разнесут всюду этот слух. Репутация вмиг просядет. Уровень упадёт, и всё, что я строил три дня, пойдёт крысоволку под хвост.

Выходит, Варвара-таки добьётся своей цели и устранит конкурента.

Ну, уж нет.

Я медленно поднялся, цепляясь за край стола. Ноги дрожали, в глазах ещё плыло, но я выпрямился и расправил плечи.

— Ужин будет, — сказал я твёрдо. — Но вы пришли рано, возвращайтесь через час.

— Макс… — Сыч шагнул ко мне.

— Будет, — повторил я и пошёл к рабочему столу. Первый шаг дался тяжело. Второй — легче. На третьем руки уже сами тянулись к ножу и разделочной доске.

— Сёма! — позвал я.

Парень подскочил, как на пружине.

— Помнишь, Павел днём приносил кадку с солёными огурцами?

— Да, мастер Макс. Я её в подвал убрал.

— Тащи сюда и поживее.

Сёма кивнул и шустро нырнул в чёрный зев таверны. Через минуту он уже вернулся, кряхтя под тяжестью деревянной кадки. Притащил, грохнул на землю рядом со мной и вытер пот.

Я откинул крышку. Из-под гнёта ударил кислый, ядрёный, до слёз знакомый запах. Запах, от которого у меня перехватило дыхание.

У меня аж флешбеки из прошлой жизни промелькнули. Вспомнил бабушкину кухню. Комсомольская улица, третий этаж с видом на старенький уютный двор. Зинаида Павловна стоит у плиты в цветастом переднике и помешивает черпаком в кастрюле. «Максимка, неси огурцы. И рассол сливай в тарелку, весь до капли. В рассоле вся сила».

— Огурцами, что ли, людей кормить собрался? — хмыкнул Сыч недоверчиво.

— Нет, — ответил я и впервые за вечер улыбнулся. — Я буду готовить рассольник.

«Рассольник, это не суп. Рассольник — это философия,» — частенько говорила мне бабушка. Хотя она так говорила почти про каждое блюдо. Но я не спорил, ведь именно она привила мне любовь к готовке.

Бабушка учила меня готовить с восьми лет. В прошлой жизни, в московской квартире, где бабульки во дворе на лавочке обсуждали соседей.

Зинаида Павловна, маленькая, седая, пережившая войну, эвакуацию и три инфаркта деда, готовила шикарные супы каждую субботу, нарезая овощи своими морщинистыми руками. Как она говорила, суббота супный день.

Она работала по старинке, без рецептов, мерных ложечек и стаканчиков. Всё на глаз, на нюх, и как душа просит.

«Суп должен пахнуть так, чтобы сосед через стенку слюной захлебнулся».

И рассольник был моим самым любимым супом.

Когда я открыл свой первый ресторан, рассольник стоял в меню с первого дня. Шеф-повар, выпускник французской кулинарной академии, морщился и предлагал заменить сей пережиток давно не модной кухни, на велюте из сельдерея. Я сказал: рассольник остаётся в принудительном порядке. Шеф уволился через месяц. Рассольник остался на шесть лет.

И пускай у меня раскалывается голова, а коленки подгибаются, но руки помнят, что надо делать, и сами порхают над столом.

Первым делом рассол. Я слил мутноватую жидкость из кадки в отдельный котелок. Рассол использую как основу. В нём соль, кислота, ферменты, которые придают супу тот самый характерный вкус, который ни с чем не спутаешь. Бабушка всегда говорила: можешь огурцы забыть, но рассол нельзя забыть.

Огурцы нарезал мелкими кубиками, чтобы лучше отдавали вкус бульону и не превращались в размазню при варке. Остатки мяса тоже нарезал мелко, чтобы мясо быстрее разварилось и дало навар. Картошку, которую почистил Сёма, порубил крупно — она должна держать форму, а не расползаться в кашу.

— Сёма, морковь давай. Ту, что нарезал.

Парень подал миску с морковными кружочками. Я покачал головой.

— Мельче.

Эх, на тёрке бы, да тёрки у нас нет. Ладно, давай так, сойдёт.

Горсть крупы промыл в ведре с чистой водой и отправил в котелок первой, вместе с мясом. Пусть разваривается, пока я буду собирать специи.

Вот тут начиналось самое интересное.

Я достал свою коллекцию, собранную в лесу, и Ника тут же попыталась залезть на стол поближе к пучкам трав. Её уши встали торчком, а нос задвигался. Выдал ей в качестве утешительного приза за старания несколько веточек бодрянки, чтобы не обижалась.

Для вечернего рассольника я выбрал не бодрящие травы. Ведь скоро ночь, и людям предстояло спать, а не работать.

Поэтому выбрал душницу, она как раз снимала тревожность и помогала заснуть. Щепотку телокрепа, совсем маленькую, для восстановления. И остролист, местный аналог пряного перца, который Ника нашла в лесу. Судя по описанию, он защищал от болезней, а ещё придавал бульону тот глубокий, тёплый аромат, от которого хотелось закрыть глаза и просто вдыхать его.

Рассол пошёл в котелок последним. Я влил его тонкой струйкой, помешивая, и постоянно пробуя, добавляя по вкусу. Как завещала бабушка, тут главное не недопереборщить. Слишком мало, значит суп будет пресным. Слишком много, выйдет кислятина. Нужна золотая середина, когда кислинка чувствуется, но не перебивает остальные вкусы.

Я помешивал и думал. Я ведь так и правда деревню супергероев взращу. Утренняя каша даёт бодрость и силу, чтобы люди работали и не знали усталости. Обеденная похлёбка даёт заряд выносливости и не позволяет накапливаться утомлению. Вечерний рассольник даст людям восстановление и покой.

И вот они смотрят на проделанную за день работу. Думают, небось, что завтра не проснутся, ведь так уработались. Ан нет, утром встанут свеженькими и полными сил и будут голову ломать, из-за чего так.