— Ты где шляешься целый день⁈ — Она схватила парня за ухо. — Дома дров не наколото, воды не натаскано, отец спину сорвал, а ты тут не пойми чем занимаешься!

— Мам, я помогаю! — Сёма попытался вырваться, но мать держала крепко. Тарелки в его руках опасно звякнули.

— Помогает он! Кому? Этому? — Она ткнула свободной рукой в мою сторону. — У которого ни кола, ни двора, ни родни, ни совести? Ты знаешь, что про него говорят?

— Ну, мам! Перестань…

— Не мамкай! Марш домой! И чтоб ноги твоей тут больше не было!

Сёма бросил на меня отчаянный взгляд. Я и рад бы вмешаться, но что я скажу? Это его мать. Мне бы со своими делами разобраться, не хватало ещё в чужие лезть.

— Ох, избавьте меня от этого, — пробормотал я, потирая виски.

И тут заговорил Антоний.

— Ты чего орёшь, Татьяна? — негромко спросил он.

Женщина замерла, как вкопанная, и медленно повернулась к старику. Из разъярённой фурии она превратилась в почтительную и приличную даму.

— Дед Антоний… Ой, здравствуйте, я вас не заметила… А я тут за Симеоном пришла…

— Вижу. Пришла и орёшь на всю округу. А парень, между прочим, делом занят, погорельцам помогает. — Антоний говорил спокойно, не повышая голоса, но каждое слово слушали почтительно, а мать Сёмы и вовсе втянула голову в плечи. — Видишь, у людей таверна сгорела, им помощь нужна. И твой сын единственный, кто отозвался и пришёл помогать.

— Так я чего, — смущённо пробормотала Татьяна, отпуская ухо Сёмы. — Я ж не против, но дома…

— Дом подождёт, — весомо заявил Антоний, и она кивнула. — А помогать соседям — это по-людски поступать. Скажи спасибо, что у тебя сын не лоботряс какой-нибудь, а работящий парень. Он здесь и метёт, и носит, и моет, и ни от какой работы не отказывается. Другим пример. — Антоний помолчал и добавил тише: — Кстати, спину твоего мужа я завтра посмотрю. Пусть с утра зайдёт.

Женщина открыла рот, закрыла. Открыла снова, но слов так и не нашлось. Сына она уже отпустила, будто и не держала, и о недавней сцене свидетельствовало лишь полыхающее алым ухо Сёмы.

Татьяна смущённо разгладила руками передник.

— Давайте я вас ужином угощу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — Присаживайтесь. Рассольник свежий, компот из лесных яблок и груш. За счёт заведения.

Женщина посмотрела на меня, на Антония, на Сёму, который мгновенно сориентировавшись, уже бежал за угощением для матери. Набрала полную грудь воздуха, а затем просто села за стол, глядя перед собой, будто провинившаяся девчонка.

Наконец перед ней оказалась полная тарелка.

— Вот, мам, попробуй.

Она ела настороженно, будто ожидая подвоха. Сначала первая робкая ложка, потом вторая, медленнее, уже вслушиваясь во вкус. Третья… И тут лицо её изменилось. Морщины на лбу разгладились, плечи опустились, и она вдруг слабо улыбнулась.

— А ничего так, — пробормотала она, зачерпывая снова. — Погуще бы, но ничего. Огурцы, что ль?

— Солёные, — подтвердил я.

— Надо ж, суп из огурцов, — она покачала головой. — А компот?

— Из яблок и груш. Лесных.

Она попробовала компот, причмокнула и уже тише, без прежнего напора, сказала:

— Ладно, пускай помогает. Но чтобы к ночи дома был. И чтобы завтра дров наколол. А я завтра вам огурцов передам, и у меня ещё кабачки засоленные. Погорельцам ведь помогать надо.

Сёма за её спиной показал мне большой палец и беззвучно выдохнул.

Антоний допил вторую кружку компота, поднялся и пошёл к выходу. Проходя мимо, напомнил:

— Завтра с утра принесу хрустальник и тысячеголов. Не проспи.

И ушёл, не оглядываясь.

Ужин тянулся медленно. Люди приходили, ели, хвалили, уходили. Приходили новые.

Система регулярно прибавляла новые очки прогресса к травничеству и зельеварению. А ещё уровень таверны рос как на дрожжах. Я сам не заметил, как он вырос аж до 148,87 очков прогресса. Особенно много прибавилось после посещения Антония и недавнего путника. А ведь это выше, чем когда тавена была целая и не сгоревшая. Видимо, хорошая репутация и вкусная кухня куда важнее стен.

Пробежал взглядом по системе.

А вот укрепление тела замедлилось. Ведь всю беготню и тяжёлую работу я переложил на Сёму. Зато от махания ножом прибавился прогресс к холодному оружию. Успею еще, главное не затягивать, чтобы не пришлось ни с кем сражаться.

Сёма носился между столами, его мать доедала третью порцию рассольника и уже рассказывала соседу по столу, что её сын, между прочим, помощник тавернщика, не абы кто.

Мимо меня прошёл Сыч. Он подмигнул, и негромко, вполголоса произнёс:

— А ведь Антоний впервые в нашу таверну зашёл. Ты молодец парень!

Я лишь усмехнулся.

Из здания таверны доносился мерный стук — Павел работал со стенами, и запах гари постепенно смешивался с чем-то химическим. Раствор Антония делал своё дело.

Ника тихо сопела за пазухой, куда я ей подсовывал вкусные листочки, и не пыталась вырваться наружу.

Я стоял у котелка и помешивал последние порции, наблюдая за столами.

Мать Сёмы наконец встала из-за стола, подозвала сына и, к моему удивлению, подошла ко мне. Остановилась, помялась и сказала куда-то в сторону, избегая смотреть в глаза:

— Вкусно готовишь, парень. Спасибо за ужин. И что Сёмку при деле держишь, тоже спасибо. А то он без присмотра такого натворит, что людям в глаза смотреть стыдно.

— Ну, мам! — шёпотом одёрнул её Сёма, но она отмахнулась от него.

— А то что Варвара говорит… Дура она. Будет ещё глупости говорить, прогоню её.

— Приходите утром, — сказал я. — На завтрак будет каша.

— Кашу я и сама сварю, — фыркнула она, но без злости. Потом схватила Сёму за руку и потащила к воротам. — Всё, марш домой! И чтоб завтра…

— Дрова, знаю, мам! — Сёма вырвался, обернулся и крикнул мне: — Мастер Макс, я завтра с рассветом приду!

Они скрылись за забором, и их голоса ещё долго доносились с дороги — мать отчитывала, сын оправдывался, и в этой привычной семейной перебранке было что-то настолько нормальное, что у меня защемило в груди.

Самый длинный ужин в моей жизни.

Ника высунулась из-за ворота, ткнулась носом в подбородок и тихо пискнула. На краю сознания ощутил её утомление. Она тоже вымоталась за этот бесконечный, невозможный день.

— Ничего, — прошептал я. — Сейчас с делами закончим и пойдём спать.

Ужин близился к концу, но народ всё не заканчивался.

Ко мне подошёл Коготь:

— Проголодался я, нальёшь своей похлёбки?

Я лишь кивнул и принялся наливать в тарелку рассольник.

Коготь уселся рядом. Небрежно зачерпнул и шумно втянул бульон.

Я продолжал работать, поэтому не сразу понял, почему он замер. Лишь когда поймал на себе его взгляд, вопросительно посмотрел в ответ.

— Ты главное не зазнавайся парень, — начал он неловко. — Но это и правда очень вкусная еда.

На моём лице сама собой появилась улыбка. Вот уж не думал, что он так быстро сменит гнев на милость. Еще в обед едва с кулаками на меня не лез, а тут вон, хвалит.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

— Хорошо тебя Мария научила, так держать. Но…

— Да, знаю, знаю, не зазнаваться, — улыбнулся я.

— Вот именно.

Я уже потерял счёт тарелкам. Сёма давно ушёл с матерью, и последние порции я разносил сам, прихрамывая и то и дело поправляя на голове повязку, которая норовила сползти на глаза. Котелок опустел, и я скрёб по дну черпаком, выжимая остатки. Компот тоже закончился, и те, кто пришёл последними, получили просто мятный взвар — не такой праздничный, но горячий и ароматный.

Тем временем, несколько мастеровых потребовали добавки, и еще двое деревенских вернулись. Они дошли до дома и осознали, что хотят еще. Вот взяли деньги и пришли за новой порцией.

Я смахнул деньги с прилавка в расколотую тарелку, куда собирал сегодня всю выручку. Удивился сумме. По ощущениям денег столько же, сколько за завтрак и обед вместе взятые.

Мастеровые снова уселись за стол, довольно улыбаясь