– Рад, что вам уже лучше. Завтра мы выдвинемся в путь еще до рассвета. Нам необходимо выйти к границам Риччионе.

Не дожидаясь ответа, граф направился к своим людям. Я последовала его примеру, правда, пить не стала, просто набрала полные ладони воды и опустила туда разгоряченное лицо. Кровь все еще бурлила, в ушах раздавался звон стали, тем обиднее был проигрыш.

– Не переживайте, мадонна, – Боненвенунто все еще стоял рядом, прекрасно видя, что я расстроена, – мэссэр граф по праву носит звание первой шпаги Лагомбардии. Между нами, вы выбрали себе лучшего покровителя.

– Выбрала себе кого? – подскочила я, все еще надеясь, что неправильно поняла слова художника.

– Покровителя… – Художник даже потер руки, словно предвкушая удовольствие. – Уверяю, мадонна! Это великая честь! Все дамы Лагомбардии просто умрут от зависти, когда узнают…

– Для меня эта честь кажется весьма сомнительной, – резко оборвала я его изыски.

– И никто ничего не узнает, Боно! Никто и ничего! – прозвучало за моей спиной.

Я обернулась и встретилась глазами с графом Алайстером. Его губы кривились в улыбке, а глаза снова были темными, но на этот раз от злости.

– Да, мэссэр! – Боненвенунто низко, как и положено слуге, поклонился.

Алайстер несколько секунд пристально смотрел на него, потом подошел к шпаге, все еще лежавшей в пожухшей траве, подобрал ее и, жестом приказав художнику следовать за ним, вновь поднялся к руинам.

Я присела на каменный бортик и вздохнула. Ну что мне стоило сдержаться и не поддразнивать того, от кого зависела сейчас моя судьба. Делрой, вернее, Рой, наверняка слышал весь разговор. И если слова художника могли ему польстить, то уверена, что мой резкий ответ заставил скрежетать зубами. Я с тоской взглянула на холм. Прав был Павел Андреевич, когда говорил, что язык мой – враг мой.

Наверное, мне стоило объясниться с графом и попросить у него прощения за резкие слова. Вздохнув, я нехотя встала и побрела вверх.

Графа я нашла почти сразу. Он был занят со своими людьми, его голос звучал очень отрывисто. Меня Алайстер демонстративно не замечал, и я, радуясь передышке, трусливо сбежала в шатер, решив повременить с извинениями.

Время тянулось невыносимо медленно. Жара усиливалась. Белые полотняные стены препятствовали робким дуновениям ветра и лишь усиливали духоту.

Я с завистью посмотрела на Далию. Она безмятежно сидела на краю кровати и штопала рубашку. Судя по повреждениям, по просьбе Боненвенунто. Почувствовав мой взгляд, служанка на секунду подняла глаза, затем вновь занялась штопкой.

– Не понимаю, к чему все это? – раздраженно бросила я.

– Мадонна? – Далия замерла, внимательно глядя на меня.

– К чему сломя голову нестись по безлюдной дороге, чтобы потом вот так тратить день на отдых?

– Полагаю, у мэссэра графа на то свои причины. – Служанка перекусила нитку и занялась второй прорехой.

– Ну конечно, и ты о них даже не догадываешься, – пробормотала я. Она вздохнула, не отрываясь от работы:

– Что толку гадать? Если вам так хочется знать, спросите его сами.

Я недоуменно посмотрела на нее, но Далия сделала вид, что полностью поглощена своим занятием. Я помаялась еще немного, а потом все-таки вышла наружу.

Вокруг белели навесы: спасаясь от зноя, люди графа натянули небольшие куски ткани и теперь дремали под ними. Не повезло лишь часовым: обливаясь потом, они с завистью посматривали на более удачливых товарищей. Я аккуратно прошла мимо, стараясь не привлекать к себе внимания.

Граф обнаружился за одной из колонн. Опираясь на нее спиной, он что-то быстро зарисовывал в уже знакомый мне альбом. Услышав шаги, он стремительно обернулся:

– А, это вы!

Листы опять рассыпались. Один из них упал мне под ноги. Я наклонилась, чтобы поднять его. Это был набросок. Полуразрушенная колонна, над которой висел молодой месяц. Я бросила быстрый взгляд на графа. От меня не укрылось, что он слегка напрягся.

– Очень красиво. Вы действительно прекрасный художник, – я вернула ему набросок. – Вы мне льстите. Боно – вот кто действительно заслуживает восхищения, это же, – он небрежно спрятал рисунок в альбом, – скажем так… развлечение в память о прошлом.

– Да, вы же рассказывали, что учились в Лаччио, – кивнула я, вспомнив прогулку.

– Что сподвигло вас выйти из шатра в такую жару? – Рой явно не хотел обсуждать свое прошлое.

– Наверное, скука, – я решила не лукавить.

Граф фыркнул:

– Стоило догадаться.

– А еще желание извиниться за свои слова. Поверьте, я не считаю ваше покровительство честью… тем более сомнительной, – набралась я смелости, он скептически посмотрел на меня, и я поняла, что сказала не совсем то, что хотела. – Вернее, должно быть, для многих женщин это честь, но…

Он выставил руку вперед, прерывая:

– Прошу вас, не продолжайте, пощадите мое чувство гордости! Давайте смилуемся друг над другом и решим, что я злился на Боно, распустившего язык!

– Чувство гордости? – переспросила я.

– Угу. Вы только что дали мне понять, что абсолютно не раскаиваетесь в своих словах, тем не менее ваше зависимое от меня положение обязывает вас принести извинения.

Я недоверчиво рассмеялась:

– Вы так хорошо успели меня изучить?

– Нет, – он покачал головой, – мне кажется, я вас совсем не знаю…

В серых глазах мелькнула грусть, но Рой, вдруг посмотрев на свой альбом, тут же продолжил:

– Знаете… а вы могли бы мне попозировать?

– Что?

– Попозировать. Все равно жара, а реки рядом нет, – он многозначительно посмотрел на меня. Я покраснела:

– Вы теперь все время будете напоминать мне об этом?

– Только в особых случаях, как этот, – галантно уверил граф, беря меня за руку и снова увлекая к каменной чаше. – Здесь будет удобнее. Можете сесть на край и наклониться к воде? Опустите туда руку… нет, выньте… нет все-таки опустите, но только пальцы…

– Вы уж определитесь, – посоветовала я, слегка возмущенная такой бесцеремонностью, но он лишь хмыкнул в ответ, присматриваясь. Затем распустил мне волосы и перекинул пряди на плечо. От этих едва ощутимых касаний по телу пробежали мурашки. Я вздрогнула и заслужила взгляд, полный укора:

– Не двигайтесь! – Рой отошел, присел на квадратный каменный блок, торчавший неподалеку, и достал грифель. Рука запорхала над листом бумаги.

Время тянулось очень медленно. Тело затекло. На любую мою попытку шевельнуться Рой хмурился, бурчал себе под нос, и я вновь замирала. Он то и дело что-то стирал рукой, затем принимался вновь рисовать.

Я послушно позировала, не решаясь возразить. От ручья веяло прохладой, сладкий запах цветов и сухой травы разливался в полуденном зное. Где-то вверху перекликались часовые. Рой все чиркал грифелем по бумаге, я сидела на краю, стараясь не шевелиться.

Опомнилась я, когда все тело уже онемело.

– Рой, пожалуйста…

Он нахмурился, наконец отрывая взгляд от бумаги, посмотрел на солнце, перевалившее на другой край неба, и вздрогнул:

– Пресветлый Создатель! Я же вас совсем замучил!

Он подскочил ко мне, помогая подняться. Я с наслаждением потянулась, разминая затекшие мышцы:

– Можно посмотреть, что получилось?

Мне показалось, что мужчина смутился, затем он пожал плечами и, подобрав многострадальный альбом, протянул мне рисунок.

Девушка сидела на краю фонтана. Распущенные волосы, падающие на плечо, скрывали лицо. Одна рука опущена в воду, другая придерживала сползающую с груди ткань. Спина была полностью обнажена, ткань мягкими складками обрамляла тело, подчеркивая совершенство линий. Я изумленно посмотрела на графа:

– Это… это действительно очень красиво…

– Это вы очень… – Неуловимым движением он притянул меня к себе и заглянул в глаза, спрашивая разрешения.

Дыхание перехватило. Рой был очень близко, его губы почти касались моих, но он все еще ждал позволения, опасаясь, что я могу воспротивиться.

Я нервно вздохнула и сама потянулась к нему, зарываясь пальцами в его волосы. Мир перестал существовать. Были лишь крепкие руки мужчины, до боли сжимающие в своих объятиях, его губы, жадно прильнувшие к моим, словно он желал выпить мое дыхание, его тело, по которому пробегали волны дрожи. В этот миг ничего более не существовало, кроме нас двоих, стоящих в объятиях друг друга.