— Не забывайся, Назар. Я как-никак староста. И не обязан никому докладываться.

Старик смерил его долгим взглядом, затем махнул рукой и уселся за дальний стол. Парнишки, Сёмка и Гришка, пристроились по бокам, настороженно зыркая на белое одеяние инквизитора.

Варвара тем временем метала на стол миски. Двигалась она рывками, дёргано, что-то беспрерывно бормоча себе под нос и улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь…

Калаган зачерпнул похлёбку ложкой, понюхал, и удивлённо вздёрнул брови.

Пахло по-настоящему вкусно, не по-деревенски. Насыщенный бульон, коренья, разварившиеся до кремовой нежности, и то самое неуловимое послевкусие, которое заставляет тянуться за второй ложкой прежде, чем проглочена первая.

Он поднял глаза на Айвена. Советник держал ложку над миской, не притрагиваясь. Ноздри его чуть заметно шевелились. Потом он аккуратно вернул ложку на стол и еле уловимо качнул головой.

Калаган понял и лишь кивнул в ответ. Даже их соперничество не заставило его упрямиться. Он и сам чуял, что-то в этой стряпне было неправильное.

Он сделал знак гвардейцам. Те, уже занёсшие ложки, со вздохом отставили миски.

— Ой, какая же вкусная у вас еда! — пропел Калаган, отодвигая нетронутую похлёбку. — Чрезвычайно вкусная!

— Ой спасибо! Так приятно, да от таких гостей!

— А чем же вы таким интересным пользуетесь, любезная, что получается столь дивный вкус и аромат?

Варвара расцвела ещё шире, хотя, казалось, дальше некуда.

— Сама! Всё сама! — она всплеснула руками. — Снизошло на меня откровение! Как есть снизошло! Раньше-то, бывало, и каша подгорала, а нынче… нынче я будто нутром чувствую! Какую травку куда, какой корешок к какому мясу… Само в руки идёт!

— Снизошло, стало быть… — Калаган переглянулся с Айвеном.

— А вот был у нас тут Макс! — Варвара вдруг подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Вот кого бы инквизиции показать! Он в тёмных делах по уши погряз, нутром чую, попомните моё слово! С чего бы у сопляка так готовить выходило, а? С чего⁈

— Всенепременно попомню, — ласково глядя на Варвару заверил Калаган. — Но мне куда любопытнее ваши секреты, любезная. Я ведь, признаться, и сам стряпать люблю. — Он мечтательно улыбнулся. — Хотя больше всего мне по душе жар костра.

— Да какие ж секреты! — Варвара замахала руками. — Травки да коренья, всё в свой черёд, всё в свою пору…

— Покажете?

Улыбка Варвары впервые дрогнула.

— Чего… Показать?

— Кухню, любезная. Кухню. — Калаган поднялся, и стало видно, насколько он выше и шире этой высохшей женщины. — Страсть как люблю глядеть, где рождаются чудеса.

— Так не прибрано у меня… — Варвара засеменила, пытаясь заслонить собою проход. — Вы кушайте, кушайте, а я вам добавочки…

С тем же успехом она могла бы заслонить дорогу броненосу. Калаган прошёл мимо неё, почти не заметив.

Кухня встретила его смрадом и хаосом. Столы в бурых потёках, по углам — груды объедков и очистков. Мухи гудели над сальной тряпкой у печи. Немытые горшки громоздились башнями, и из одного что-то капало на пол. А из-под дальней двери тянуло таким духом, что у бывалого инквизитора, повидавшего и пыточные, и чумные бараки, защипало в глазах.

— Тут у меня это… рабочий беспорядок! — Варвара вилась вокруг, дёргая его за рукав. — Творческий! Где готовится, там не блестит, известное дело! Вы в залу ступайте, в залу, я вам сейчас пирожка…

Калаган молча пошёл к дальней двери.

— Не надо туда! — голос Варвары взвился и сломался. — Туда нельзя! Это моё! МОЁ! Мне велено — никому!..

Он отодвинул её. Женщина, которая весила не больше вязанки хвороста, попятилась и, не удержавшись на ногах, плюхнулась на деревянный пол.

Калаган толкнул дверь. Она была тяжёлая, разбухшая, с ржавым крюком вместо ручки. С первого раза дверь не поддалась. Инквизитор толкнул плечом и…

Замер на пороге.

Смрад ударил так, что брызнуло из глаз. Один из гвардейцев за спиной сдавленно охнул и зажал рот. Второй отвернулся, побелев.

Фабий, что шагал следом что-то бормоча, при виде открывшейся картины так и осел, ноги не удержали.

— Варвара… — только и выдохнул он.

Бывшая кладовая, где должно держать муку да соленья, преобразилась до неузнаваемости.

Посреди неё высился алтарь. Грубый, слепленный из камней и глины, весь в потёках крови: и старой, чёрной, и совсем свежей, ещё липко блестевшей. Вокруг лежали мёртвые звери, разложенные с жуткой аккуратностью. Дюжина крыс рядком. Три птицы с распахнутыми крыльями и вывернутыми грудками. Пёстрая трёхцветная кошка. Фабий с ужасом узнал соседскую Мурку, которую сестра частенько подкармливала с ладони. Имелись и зайцы, и куры, которых Варвара в последние дни скупала со всей деревни. И даже коза, которую выпотрошили, но даже кровь не слили. У всех до единого были вырезаны сердца.

На алтаре покоилась книга. Старая, разбухшая, в переплёте из бледной кожи. С обложки смотрел глаз с вертикальным зрачком. Когда-то он походил на рисунок, но теперь выглядел совсем как живой, словно вросший в переплёт. И Фабий готов был поклясться, что, когда он взглянул на книгу, зрачок сузился.

А за алтарём…

Там громоздилось то, от чего у старосты замерло дыхание.

И как это назвать?

Куча? Груда? Скорее ком, слепленный из десятков сердец, маленьких и побольше, сросшихся воедино тёмной, влажно поблёскивающей массой. И вся эта масса дышала. Мерно вздымалась и опадала, как грудь спящего зверя. С каждым «вдохом» по ней пробегала волна ряби, а воздух в кладовой сгущался, давил на виски, забивался в уши глухой ватой.

— Что ж, — произнёс Калаган, и в голосе его не было ни ужаса, ни отвращения. — Определённо, ваши кухонные секретики меня очень интересуют, любезная Варвара.

— Да-а… — Айвен обошёл алтарь по кругу, разглядывая пульсирующую груду с бесстрастностью лекаря над язвой. — Занятно.

— Энергетическая бомба, — Калаган присел на корточки, всматриваясь. — Свежесотворённая и ещё совсем пустая. Но дай ей напитаться… От деревни останется воронка. Я такие изучал по архивам ордена. После одной такой на месте города Верхнеграда теперь Верхнеградово озеро. Круглое, как блюдце.

— Деревня не цель, — Айвен медленно покачал головой и поднял глаза к стене кладовой. — Смотри, как сориентирована бомба. Она направлена туда, — указал он пальцем. — А в той стороне у нас барьер.

— Не трожьте!

Двое гвардейцев, что держали Варвару, едва справлялись. Женщина билась в их руках, выла и выкручивалась с силой, которой в этом высохшем теле неоткуда было взяться. Улыбки на её лице больше не было. Губы исказило судорогой, будто под кожей ворочалось что-то живое.

— Моё! Отдайте! Мне велено! Мне обещано! МОЁ-О-О!

В кладовую, расталкивая солдат, ворвался Назар. Старик, которого пять минут назад вели под руки, сейчас двигался так, что гвардейцы расступились.

— Я не позволю! — задыхаясь воскликнул он, встав между Варварой и инквизитором. — Здесь никто не умрёт!

— Ты кто такой, старик? — лениво процедил ближний гвардеец. — Тебя здесь вообще не спрашивали.

— Я знаю, кто ты! — Назар ткнул скрюченным пальцем в инквизитора. — Ты — Калаган-мучитель! Испепелитель! Я помню Сухой Лог! Я помню, что от него осталось!

По бывшей кладовой прошло движение. Гвардейцы переглянулись.

— Придержи язык, старик, — тихо сказал инквизитор, и от его тона в помещении похолодало на несколько градусов. — Не то и до тебя черёд дойдёт.

Сёмка с Гришкой протолкались вперёд и встали по бокам от Назара. Бледные до зелени, с трясущимися губами, но решительные. Гришка стиснул кулаки. Он отчаянно, до дурноты боялся, но про себя твердил одно: Макс бы не отступил. Макс бы точно не отступил.

И тут Айвен, незаметно, в своей манере, оказался рядом. Он наклонился к уху старика и что-то прошептал.

Назар вздрогнул. Медленно повернул голову и уставился на советника так, будто увидел привидение. Айвен едва заметно кивнул.