Всё расспрашивали, мол, как там у вас, что за напасть приключилась, правда ли, что целое войско приходило?

— Наслышаны, как вы там жару задали! — сказал кто-то с уважением.

Сыч улыбнулся, но улыбка вышла грустной, как надтреснутый колокол.

— Задали… Жалко, многих наших потеряли. Хороших людей. — Он помолчал. — Вот и Макс с Павлом от нас ушли.

— Зато к нам пришли! — весело крикнули от соседнего стола, и зал одобрительно загудел.

Виктор промолчал, глядя в стену. Хорь посерьёзнел и опустил глаза. Я сделал вид, что мне срочно нужно помешать борщ.

— Кстати, — Сыч завертел головой, — а где Павел-то? И Николай с Анатолием? Хотелось бы обнять чертей.

— Павел занят, — ответил я уклончиво. — А Николай с Анатолием скоро будут. Они в лес пошли, зверей разделывать. Тех самых, утренних броненосов.

Про раны Павла, про Волоха, про барона я благоразумно умолчал. Не хочется проблемами людей грузить. Но всё же Волоха нужно предостеречь, чтобы в таверне до отъезда гостей не появлялся.

Генка тем временем показывал класс. Парень летал между столами с тарелками, успевал крутить шаурму, принимать заказы и ни разу ничего не уронил. К столу гостей он подошёл сам, без напоминания: выставил три миски борща, а следом принёс три шаурмы, аккуратно, срезом вверх, как я учил.

— Кушайте, пожалуйста. Приятного аппетита, — отчеканил он, и принялся огибать стол, расставляя угощения.

— О! — Сыч окинул парня взглядом. — Ты, гляжу, и здесь себе юных помощников нашёл. Хватка у тебя, Макс, людей к себе прибирать.

— Само как-то выходит, — отмахнулся я.

— Опять «само»! — Сыч захохотал. — Кстати, о юных. Твои уроки Гришке с Сёмкой даром не прошли. Каждый божий день тренируются! Ко мне повадились ходить: дядька Сыч, учи нас драться. Я им кое-что показываю, конечно… — он с притворной обидой развёл ручищами, — … а они, поганцы, в один голос: нас Мастер Макс учил лучше!

— Врут и не краснеют, — сказал я. Но, чего скрывать, мне было приятно.

Генка, пролетавший мимо с пустым подносом, затормозил так, что чуть не пропахал бороздку в полу.

— Может, и нас научишь? — выпалил он.

— Конечно, научу… — ответил было я, но осёкся. — Так, стоп. Кого это «нас»?

Генка заулыбался:

— Ну, ко мне ещё ребята просились! Ефим со Стёпкой тоже хотят у тебя учиться и готовить, и драться! Я обещал словечко замолвить. Вот…

Я мысленно хмыкнул: ну и денёк, всё с ног на голову.

Забавно, что враги становятся учениками быстрее, чем я успеваю запоминать их имена.

— Посмотрим на их поведение, — сказал я уклончиво. — Порядок у меня строгий, лениться не дам.

— Так им того и надо! Спасибо, мастер Макс! — подхватил Генка брошенное Сычом обращение и, сияя, умчался разносить еду.

Сыч проводил его взглядом, зачерпнул борща, крякнул, зажмурился, отхлебнул еще.

— Эх, хорошо-то как… — выдохнул воин, но лицо его вдруг посерьёзнело. Он с явным сожалением отставил миску и положил тяжёлые ладони на стол.

— Ладно, Макс. Мы ведь к тебе не только с рогатнем приехали. Разговор к тебе есть.

— Так говорите. — Я присел напротив. — Только ешьте, чтобы еда не остывала.

— Генка! — крикнул Сыч через плечо. — Или как тебя… Взвару нам сообрази!

— Уже несу! Вы разговаривайте, не отвлекайтесь! — донеслось от печи.

Сыч хмыкнул, исполнительный, мол, чертёнок, и повернулся ко мне. Помолчал, собираясь с духом, кажется он всерьёз волновался.

— Антоний ведь перед смертью завещание оставил, — начал Сыч негромко. — Честь по чести, при свидетелях озвученное. И по завещанию тому всё его имущество отходит… тебе.

Я моргнул:

— Что всё? — не понял я.

— Так всё. Дом, а дом у него, сам знаешь, какой справный, Антоний абы как не строил. Запасы трав еще, а их там целая туча, я в этих вениках не разбираюсь, но Хорь говорит, что добра на годы хватит. Хорь, скажи.

— Угу, — закивал кожевник с набитым ртом.

— А ещё инструменты все, склянки, перегонный куб хитрый… Всё твоё, Макс.

Он выдержал паузу и покосился на Виктора:

— Ну? А ты скажешь что-нибудь?

Виктор лишь фыркнул, хмуро посмотрел на друга и отвернул лицо. Челюсти его были стиснуты так, что желваки выступили под кожей.

— Ясно, — вздохнул Сыч, но тут же забыл про друга и вернулся ко мне. — В общем так, есть у тебя теперь свой дом, парень. Настоящий. Так что это… Может, вернёшься к нам?

Я сидел, как громом поражённый:

— Ну ничего себе вы новостями ошарашиваете…

В голове гудело. Ещё недавно у бедного Макса не было ни-че-го. Голяк и пустота, лишь побои, издевки да чужие объедки. А теперь мне с двух сторон предлагают на выбор изменение судьбы для Макса. Тут таверна, которую мы поднимаем с Николаем, там, дом Антония, травы, инструменты, наследство человека, который один из немногих в том проклятом месте относился ко мне по-людски…

Вот жеж. Спасибо тебе Антоний, ты и после смерти умудрился обо мне позаботиться.

В горле встал ком. Я сглотнул его и медленно заговорил, подбирая слова:

— Сыч… Спасибо. Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Но я пока тут обосновался, меня считай в семью приняли. Понимаешь? Нам с Николаем таверну отстраивать надо. Как я сейчас всё здесь брошу? — Я помолчал. — Да и, если по-честному… кроме пары человек меня в Дубовом Яру никто не ждёт.

— Что за глупости! — Сыч аж крякнул. — Тебя там все любят! Все только тебя и вспоминают! Варвара вон пытается что-то стряпать, но куда ей до тебя…

— Вот именно, вспоминают, — я усмехнулся. — Вспоминать проще, чем терпеть под боком, — Я бросил взгляд на Виктора, и не дав Сычу возразить, добавил мягче: — Слушай, как здесь с делами закончу, обязательно загляну. Слово даю. А там и разберёмся, что к чему. Пока же присмотрите за хозяйством Антония, а? Если не в тягость конечно. Если тебе что-то из добра его пригодится, бери, не спрашивая. Мне не жалко, Антонию бы тоже не было.

Сыч посмотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул:

— Присмотрим, не сомневайся, — вздохнул он.

Он помолчал немного, а затем полез под стол, в дорожную суму.

— Да! Чуть не забыл. Мы тебе кое-что из Антониева добра уже привезли. Книги, как ты любишь! Там у Антония такая библиотека, я столько букв разом отродясь не видал. Всю не увезёшь, так что мы выбрали… — он замялся, — … самые красивые книжки.

— Самые красивые? — переспросил я, стараясь не рассмеяться.

— Ну а как? Я в науке не разбираюсь, — Сыч с достоинством выложил на стол два тома. — Выбирал по обложкам. Вот эта с золотом, глянь, какая. Эта в коже тиснёной. Её Хорь присоветовал, говорит, переплёт добротный.

Я бережно взял книги, как берут чужие письма.

Первая, что с золотом, оказалась… сборником сказок. Старинных, с витиеватыми буквицами. Я хмыкнул: ладно, сказки в этом мире — не всегда просто сказки, разберёмся.

Вторая и правда выглядела любопытно. На тиснёной коже темнели полустёртые буквы: «Сказания героя».

Что-то ёкнуло внутри. Будто взял в руки вещь, которая только тебя дожидалась.

— Спасибо, — сказал я тихо. — За всё спасибо, всем вам, — сердечно ответил я, и даже на виктора взглянул.

— Сочтёмся, — отмахнулся Сыч. — Борщом вот этим и сочтёмся. Наливай ещё, что ли!

Виктор весь разговор просидел тучей.

Генка ещё в самом начале поставил перед ним и борщ, и шаурму — всё как положено, с поклоном. Но еда стыла нетронутой. Виктор сидел, сложив руки на груди, и смотрел то в стену, то в окно, куда угодно, лишь бы не на меня и не на зал, который жил, шумел и пах моей стряпнёй.

— Да поешь ты уже! — Сыч в очередной раз пихнул его локтем. — Такой борщ стынет, это же преступление!

— Не лезь ко мне, — глухо отозвался Виктор. — Тебе нравится, вот и ешь. А у меня аппетиту нет.

— Всю дорогу был, а тут пропал…

— Сыч, Не лезь.

Сыч вздохнул и в который раз махнул рукой.

Я в этот момент как раз поднимался из-за стола — в зале назревал лёгкий бунт. Обеденный час набрал полную силу: народ прибывал, Генка не поспевал, а от столов уже неслось нетерпеливое: «Хозяин! А нам-то когда?» Толстяк Владислав, восседавший в центре зала, поймал мой взгляд и требовательно постучал пальцем по пустой тарелке: