Воин без меча и без трезвой головы, это просто немолодой мужик против четверых наёмников.

Его сдёрнули с упавшего и стали бить сапогами уже толпой, вымещая гнев и злобу.

Он ещё какое-то время закрывался, а потом, после удачного удара сапогом в висок, перестал.

— Слышь… может, хватит? — донеслось сверху. — Убьём ведь.

— По хрен! — второй голос шепелявил и булькал. — Он мне жуб сломал! Жуб!

— А мне глаз подбил… Если сдохнет, я плакать не стану.

Но человека в отключке бить не интересно. Только ноги отбивать. Вялые пинки продолжались еще минут пять, но вскоре воинам надоело.

Пётр, выбравшись-таки во двор, топтался у угла, в тени. Один раз он набрался духу и вякнул что-то вроде «мужики, может, не надо бы…»

— Забейся в угол, молчи и на глаза не показывайся. А то будешь следующим.

Пётр зажался. А потом ушёл в свою тёмную таверну, забился за стойку и стал торопливо напиваться дальше, чтобы поскорее перестать слышать глухие удары со двора.

Когда воины закончили, Виктор остался лежать на утоптанной земле: избитый до потери сознания, лицом в остывающую пыль.

До утра он не пошевелился.

Калаган резко проснулся, будто его окатили ледяной водой.

Мгновение он лежал в темноте, слепо глядя в потолок и слушая бешеный стук собственного сердца. Потом понял, что его разбудило, и сел рывком, сбросив одеяло.

Очень мощное, и очень грязное возмущение энергии прокатилось по округе, и ударило по его отточенному чутью. Где-то недалеко проводили тёмный ритуал. Ритуал жертвенный и кровавый, из самых мерзких. И не где-то за тридевять земель, а прямо под боком!

Да что в этой деревне творится⁈

— Подъё-ём! — Калаган вылетел в коридор, на ходу натягивая одеяние, и заколотил в двери бойцов. На этот раз не забавы ради, а всерьёз. — Подъём, гвардия, к оружию! Живо, живо!

Дом наполнился грохотом, руганью и звоном железа. Из комнат вываливались полуодетые гвардейцы: кто в нагруднике на голое тело, кто с мечом и в одном сапоге.

— Что стряслось?

— Что за пожар?

— Ночь на дворе! — купец Володимир высунулся из своей комнаты, кутаясь в плащ, лицо у него было мятое и несчастное. — Какие «подъёмы» среди ночи, побойтесь Солнца!..

— Вот именно — ночь! — рявкнул Калаган, и от его голоса купца сдуло обратно за дверь. — Самое время для тёмных сил! Рядом с деревней только что провели жертвенный обряд. Я его хребтом почуял! По горячим следам надо брать, пока след не остыл! Пошевеливайтесь!

Айвен бесшумно возник рядом, уже одетый, застёгнутый на все пуговицы, будто и не ложился.

— Направление? — только и спросил он.

Калаган задумался, завертел головой.

— На юго-западе. Судя по всему, за опушкой, в лесу, — Калаган на миг прикрыл глаза, ловя послевкусие чужой волшбы, и его передёрнуло. — Там много крови. И что-то ещё… не пойму… Но оно расходится в стороны и движется…

— Движется? Куда? — вновь подал голос купец из-за приоткрытой двери.

Калаган открыл глаза и поглядел на него:

— Сюда, к нам.

Они за пару минут успели выйти за околицу: десяток гвардейцев, инквизитор и советник. Построились у прикрытых на ночь ворот. Взбудораженная Мария, разбуженная топотом, прильнула к окошку…

А потом с ночного поля на них накатила волна.

Сперва показалось, что это люди. Три десятка бегущих через луг от леса в лунном свете. Но люди так не бегают. Они не стелятся над травой длинными, текучими скачками, не забирают вбок всей стаей, как косяк рыбы, не движутся так бесшумно. А когда первые приблизились и лунный свет упал на лица, стало видно глаза.

Красные, горящие тревожным огнём, тридцать пар углей в темноте.

— К бою! — гаркнул старший гвардеец. Он побледнел, но не растерял духа.

И ночь взорвалась.

Изменённые накрыли таверну волной, но тут же разбились о строй незнамо откуда взявшихся на их пути гвардейцев.

Первого гвардейца снесло с ног вместе со щитом — тварь, бывшая когда-то человеком, рвала окованное дерево голыми пальцами и выла. Второй успел выставить копьё — изменённый насадился на него с разбега, по самую поперечину, и продолжал тянуться к горлу копейщика, клацая зубами, пока меч соседа не снял ему голову.

Твари уклонялись от выпадов, перехватывали руки, но двигались при этом со звериной, ломаной ловкостью, нечеловеческой скоростью, и боли не чувствовали вовсе. Отрубленные кисти их не останавливали. Меч в животе тоже. Останавливала только смерть, да и та не с первого раза.

Гвардия Грегора держалась, сказывалась выучка, строй, годы муштры. В первые же минуты, на неожиданности и злости, четверо изменённых легли под мечи. Но и двое гвардейцев уже осели наземь: один зажимал разодранную от плеча до локтя руку, второго оттаскивали за строй с прокушенным горлом.

Строй пятился к плетням, укорачивался, огрызался и таял.

Трое изменённых, почуяв слабину на левом фланге, проскользнули мимо стелющимися скачками, вдоль плетней, к крайним дворам. Туда, где в окнах заметались огни и принялись голосить бабы.

И там их встретили.

Фабий выскочил из ворот своего двора, когда первая тварь уже перемахивала соседский плетень. Староста был в исподней рубахе, в наспех натянутых сапогах, но в руках его лежал старый кузнечный молот.

— Куда⁈ — рявкнул он, шагнул наперерез и мощным ударом снёс врагу голову с плеч.

За его спиной хлопнула дверь, и во двор, задыхаясь, вывалился Назар с рогатиной.

— Фабий! Сейчас мы их!.. — прорычал старик и тут же закашлялся.

— Нет, Назар, ты своё уже отвоевал. Тебе восстанавливаться надо. Я сам.

— Да ты ж, дурень, староста, тебе ли…

— Вот именно, — Фабий перехватил молот двумя руками, и голос его вдруг стал твёрдым. — Не дело мне в стороне отсиживаться.

Фабий пошёл на следующую тварь.

Первый удар он помнил, а потом всё смешалось. Молот, описав дугу, встретил бросившееся на него тело с хрустом ломаемых костей. Тварь отлетела, забилась. Вторая прыгнула сбоку. Фабий принял её на замах, покатился по земле вместе с ней, воняющей гарью и гнилью. Оказался сверху и принялся бить в лицо врага рукоятью, торцом, кулаком, пока красные угли перед его лицом не потухли.

Фабий устало отодвинулся от поверженного и принялся оглядываться в поисках нового противника.

Староста с удивлением обнаружил, что горячка боя не спасает его от тяжёлых мыслей. Даже сейчас, будучи на расстоянии взмаха молота от смерти, Фабий думал о Варваре.

Сестра кричала с самого утра. С того часа, как инквизитор дожёг гримуар и провёл свой ритуал. Варвара не переставая орала, на одной ноте, страшно и бессмысленно, билась в руках воинов, кусалась и даже на него не реагировала.

Потом подуспокоилась, но не перестала подвывать.

Варвару держали привязанной к кровати в её доме. С ней сидела Марта, она единственная смогла выдержать этот вой. Фабий просидел под её дверью до обеда, слушая крики, и ничего не мог сделать. Да и всю ночь не сомкнул глаз, так и глядел в потолок, слыша её охрипший голос. Хотя на самом деле, до его дома шум не доносился.

Когда деревню поднял гул боя, он с облегчением схватился за молот.

Где-то на самом дне души, под страхом и злостью, шевельнулась гадкая мысль: а может… может, ей лучше было бы умереть? На костре, разом. Чем вот так кричать.

Он ненавидел себя за эту мысль. И, может, потому поднялся на ноги и побежал навстречу следующей твари.

Третий изменённый до Фабия не добрался, на него, презрев запрет, всё-таки насел Назар с рогатиной, пригвоздил к плетню и держал, ругаясь чёрными словами, пока подоспевший гвардеец не снёс твари голову.

— Кому сказано было: сиди! — прохрипел Фабий, поднимаясь с колен.

— А кому сказано было не геройствовать? — огрызнулся старик, хоть его голос и был слабым.

Препираться дальше им не дал яркий солнечный свет.

— Это что же, уже рассвет?

— Да не должен…

Калаган выступил вперёд, прямо навстречу врагу.