Уже двенадцать, поправил я его. Минус ночь.
В зале уже кто-то гремел посудой. Тихон, ранняя пташка, колдовал над очагом. Я сполз с лежака, накинул рубаху и пошёл умываться.
Утро стояло на загляденье. Роса на траве, туман над озером тает клочьями, петухи перекликаются через всю деревню. Я фыркал над бочкой, растирая лицо ледяной водой, когда во двор выбрался уже одетый по-дорожному Тихон, с котомкой через плечо и посохом.
— Далеко собрался? — удивился я.
— К Петру, — старик приосанился, — за своим помощником. Он мне сына обещал отдать в обучение, вот и пойду забирать. И вообще… — он пристукнул посохом. — Надо мне уже к делу возвращаться. Засиделся. Я, парень, уже не так плох, как вы все думаете. Я и не с таким справлялся! Ты вот знаешь, каково это, когда тебя разом десяток пчёл жалит? То-то. Вот это испытание. А ваши крысоволки да броненосы — это баловство. Пора мне помощника забирать и за работу браться. Ульи сами себя не проверят.
— Может, позавтракаешь сначала?
— У Петра чего-нибудь перехвачу, — отмахнулся Тихон и бодро зашагал к калитке, хоть и приволакивая ногу. — Кашу я тебе заварил, только помешивай!
Я проводил его взглядом. Ай да дед. Недавно его приволокли полумёртвым, а теперь идёт помощника вербовать. Есть всё-таки в этих людях стержень.
До таверны Петра Тихон дошагал за четверть часа. И ещё от калитки понял: что-то неладное.
Двор стоял притихший, дверь нараспашку, из дома ни звука, ни дымка. А у стены, на утоптанной земле, лежал человек.
Тихон подковылял ближе и охнул.
Это был Виктор. Тавернщик из Дубового Яра, гордец и герой, лежал лицом в пыли, и лицо это было сплошным лиловым отёком. Губы разбиты, бровь рассечена, под головой бурое пятно. Одна рука неестественно подвёрнута. Дыхание хриплое и прерывистое. Но главное — живой.
— Что за… — Тихон завертел головой. — Эй! Люди! Пётр!
Тихон опустился возле избитого на колени, приложил ухо к хрипящей груди, потом стащил с плеч котомку и посох.
— Ах вы ж… Меня раненого на порог не пустили, так и ещё одного человека со свету сжить решили? — он оглянулся на слепые окна Петровой таверны, и морщинистое лицо его окаменело. — Ну ладно. Ладно…
И заковылял со двора так быстро, как только несли старые ноги, торопился за помощью.
А ко мне тем временем явился Сыч. Будто чуял, что я проснулся.
Он вошёл в калитку, когда я домешивал Тихонову кашу. Сыч сиял всей своей бородатой физиономией, как начищенный самовар. Шагал вразвалочку, жмурился на солнце и, кажется, что-то мурлыкал под нос.
За ним пошатываясь шагал сонный Генка.
— Доброе утро, — осторожно сказал я. — Ты чего такой… счастливый?
— А? — Сыч не сразу меня заметил. — Да так. Знаешь… жизнь-то как-то налаживается! Всё прямо вот… в таких красках прекрасных!
Он мечтательно потянулся, хрустнув всеми суставами разом, и от него ощутимо пахнуло банным духом и мёдом.
Ага, понятно.
— Мягкая перина, — продолжил Сыч, — банька с вечера, медок на сон грядущий… Красота!
Судя по этой блаженной роже, так хорошо за Сычом не ухаживали лет двадцать. Глафира времени не теряла.
Комментировать я не стал, себе дороже. Только тихонько хмыкнул.
— Раз жизнь налаживается — пошли тренироваться, — сказал я вместо этого. — Или ты у нас теперь только на перинах лежать обученный? Забыл небось, с какой стороны за меч берутся?
— Это кто забыл? — взвился Сыч. — Да я тебя, шкета…
— Вот и проверим.
— Генка! — гаркнул я и с парня мигом слетел весь сон. — Подъём! Тренировка!
Я снял кашу с огня и мы помчались во двор.
Я честно признался себе, зачем мне всё это. Укрепление тела упёрлось в потолок. Хоть до вечера отжимайся, система не начислит ни десятой доли очка, и в этом смысле тренировки для меня бесполезны. Но система системой, а навык навыком. Холодное оружие, как и силу духа никто не отменял. Да и вчерашний овраг доходчиво объяснил, что происходит с теми, кто надеется на цифры в табличке вместо собственных рук. Тело должно помнить. Остальное, бухгалтерия.
Тренировались на задворках, на утоптанной площадке — подальше от Никиного огорода, за сохранность которого панда, наблюдавшая за нами с поленницы, явно переживала.
Начали с разминки, потом Сыч взял пару жердей вместо мечей, и пошло-поехало.
И вот тут я удивился.
Здоровенный и тяжелый Сыч, с медвежьей силой в плечах всегда был для меня стихийным бедствием: в Дубовом Яру, в те редкие разы, что он снисходил до возни со мной, я только и успевал, что отлетать да подниматься. А теперь…
Теперь я видел его действия заранее, ещё до того, как он начинал двигаться.
Вот он переносит вес — за полвдоха до удара. Вот плечо пошло, значит, рубить будет справа, размашисто, с проносом. Я не отскочил в панике, как раньше, а нырнул под жердь коротким скользящим шагом. Моя палка мягко ткнула Сыча под рёбра.
— Оп-па, — сказал Сыч.
Второй заход он провёл уже всерьёз: быстрее, злее, с финтами. Я пропустил два удара по плечам, от третьего закрылся, а на четвёртом обмене снова достал его в бедро, с разворота, как учил Павел.
— Так, — Сыч опустил жердь и посмотрел на меня по-новому. — А ну стой. Это где ж тебя так натаскали?
— Павел гоняет каждое утро.
— Пав-е-ел… — протянул Сыч с уважением. — Толковый, черт. Ну, держись тогда!
Третий заход мы рубились уже чуть ли не в полную силу, насколько это возможно на жердях, и я, уворачиваясь, чувствовал, как тело отзывается. Дыхание не сбивалось, руки не наливались ватой, мир не смазывался от усталости, как бывало ещё пару недель назад. Укрепление тела на пределе ранга — это, оказывается, не строчка в системном окне. Это когда ты полчаса пляшешь под ударами мужика вдвое тяжелее себя и тебе весело.
Генка носился рядом, отрабатывая на чурбаке базовые удары, которые я ему показал. Старательно, до красных ушей. И после каждой моей удачной атаки восторженно ухал.
— Всё! — Сыч наконец отбросил жердь и вытер лоб. — Хорош. Уморил, шкет. Признаю: не забыл, с какой стороны за меч берутся. И ты… — он смерил меня взглядом и качнул головой. — быстро растёшь прямо на глазах.
Быстрее, чем ты думаешь, мысленно ответил я. И осталось мне расти двенадцать дней, и либо возьму новый ранг, либо…
Словно отзываясь на мои мысли, система прислала сообщение о результатах проведённой тренировки, но я лишь отмахнулся. Отметив лишь, что в холодное оружие и воздушный клинок добавилось больше, чем обычно.
— На озеро! — заорал Генка, которому философские паузы взрослых были глубоко чужды. — Купаться! Кто последний, тот броненос!
И мы с хохотом побежали. Сыч расталкивал нас с пути, намеренно заваливая в траву.
Мы неслись через луг втроём, по росе, распугивая кузнечиков, и орали что-то дурное, и ржали аки кони. Сыч на бегу пытался ухватить Генку за шиворот, а тот вывернулся и запулил в него пучком травы. У самой воды я обогнал обоих, на ходу стянул рубаху и с разбегу, с воплем, врезался в озеро.
Вода обожгла холодом и я отфыркиваясь вынырнул. Утреннее солнце дробилось на ряби тысячей осколков. Сыч обрушился рядом с грацией падающего дуба, подняв волну до середины озера; Генка сиганул с разбегу ему на спину. Мы плескались, топили друг друга, отфыркивались и хохотали так, что с прибрежных ив снялись возмущённые пичуги.
Хороший будет день, думал я, отдуваясь на мелководье. Вот прямо чувствую, хороший…
— Макс, — вдруг позвал Генка испуганным голосом.
Я обернулся.
Он стоял по пояс в воде и смотрел на берег, где к самой кромке подступал ивняк.
Ветки шевельнулись.
И из них на свет выбралась Мариса.
Смех застрял у меня в горле.
Девчонку было не узнать. Платье изорвано, рукав держится на нитках, подол в грязи и репее. Волосы сбились колтуном, с застрявшими листьями: похоже, ночевала она прямо там, на голой земле. Левый глаз заплыл лиловым. А лицо… на нём не осталось ни следа от прежней Марисы: ни ехидства, ни гонора, ни вечно поджатых губ. Только опухшие от слёз глаза и мелкая, непрекращающаяся дрожь губ.
