Толпа ушла и таверна в один миг погрузилась в тишину.

Ещё минуту назад зал гудел, кипел, грозился вилами и хлопал дверями, а теперь всё это схлынуло разом и устремилось вниз по улице, к Петровому двору. Какое-то время сквозь стены ещё доносился удаляющийся гул, топот, чей-то надсадный крик, но потом и он растворился.

Виктор лежал на лавке у окна и слушал эту тишину.

Слышно в ней было немного. Поскрипывали половицы под осторожными шагами Генки, которые уже все ногти сгрыз. Ему было интересно пойти с толпой и поглядеть, что там будет, но он обещал Максу подерживать порядок здесь.

Мальчишка, оставленный «на посту», честно обходил дозором зал, заглядывал в окна и каждые пару минут возвращался к лавке Виктора, проверить, дышит ли. Из-за того внимания, Виктор едва держался чтобы не гаркнуть. Потрескивал очаг. А из дальней комнаты, из-за плотно прикрытой двери, доносились приглушённые голоса: Один ровный, бесконечно терпеливый женский голос и второй, жалобный, вперемешку со всхлипами.

Местная знахарка возилась с девчонкой.

Из разговоров Виктор уже понял, что это та самая девчонка, которую вчера… он так и не смог спасти. Иначе она бы сейчас не плакала навзрыд. Значит и здесь Виктор опростоволосился.

Виктор прикрыл здоровый глаз. Дышать было больно, рёбра, наспех стянутые перевязкой, на каждом вдохе вгоняли в грудь раскалённые гвозди, но боль тела была понятной, честной, терпимой. Хуже была другая, и к ней никакие перевязки не прикладывались. Он не успел, и не смог помешать. И теперь каждый всхлип из дальней комнаты, резал его будто ножом.

— Да в порядке всё со мной! — рявкнул Виктор, когда Генка в очередной раз остановился у лавки, заглядывая в его лицо и определяя, вздымается ли грудь.

Генка отшатнулся. Виктор и сам уже пожалел, что рявкнул. Грудь моментально сдавило болью.

Но не только это доставляло ему боль.

Он в таверне Николая.

Грешно поминать старое, но он долго не забудет, как светились глаза Марии при виде него. А еще он помнил, как в начале супружеской жизни, Мария всё вздыхала о молодом еще Николае. А теперь Виктор лежит не где-нибудь, а здесь, в его таверне.

А ещё… Его не отпускал Макс. То как он подошёл, глядя сверху вниз, и будто подачку, протянул ему кружку.

— Вот, это целебное зелье, оно ускорит заживление ран.

Сунул, как собаке и всё, ни слова больше. Развернулся и пошёл к двери. Еще и сопляку этому сказал присматривать, будто Виктор немощь.

В голове у него гудело.

Вот оно, значит, как. Поднёс подачку… Милостыньку старому пердуну, который его когда-то выгнал, а теперь валяется, поверженный, и деваться ему некуда. Красиво вышло, ничего не скажешь: вся деревня видала позор Виктора, и превосходство этого сопляка. Небось, доволен собой. Небось, внутри ликует: что, дядька Виктор, который меня за порог прогнал, а он теперь его с ложечки, при всём честном народе…

Злость поднялась к горлу вместе с тошнотой.

Хоть бы слово доброе сказал… И это после того, как Виктор его от смерти лютой спас. Вот она благодарность людская.

А потом еще и пошёл, выпятив грудь, разбираться за девчонку, которую Виктор не уберёг. За ту самую, за которую этой ночью лёг под сапоги Виктор.

Всё это было неправильно.

Мысли Виктора метались в голове, неспособные найти покоя.

А еще он злился на себя. Что не нашёл в себе силы, чтобы плюнуть в его подачку и остаться при своей гордости. Но слишком больно было Виктору, слишком невыносимо. Что-то надломилось в нём.

Виктор лежал и смотрел на кружку, и делал осторожные глотки.

Парок над зельем истончался. Пахло травами, причём не простыми и дорогими, старый тавернщик, такие вещи нюхом чуял. Антоний за такие по цене доброго телёнка брал. И варил он такие зелья не вёдрами. Небось, из заветных запасов.

Ну ничего. Он еще покажет. надо только восстановиться.

Он выпил всё. Медленно, в три подхода, проливая на подбородок.

По телу от желудка разлилось ровное тепло. Раны стали пульсировать, но боль от них отступила. Раскалённые гвозди в рёбрах тоже начали остывать один за другим. Впервые за сутки вдох получился полным.

И вроде становилось легче, но Виктору захотелось завыть.

— Дядька Виктор, ты только не ругайся, — Генка возник рядом, глазастый и серьёзный, — Может тебе воды? Я мигом.

— Да ничего мне не… — Виктор осёкся. Мальчишка смотрел без страха но и без насмешки, с деловитой заботой. — Воды давай, — сдался он.

Генка часто закивал, обернулся и мигом бросился к ведру на рабочем столе. Вернулся через секунду с кружкой. Даже придержал посудину, пока Виктор пил. Ну точно как с немощью обращаются…

Мальчишка забрал пустую посуду и умчался на свой «пост» к окну, глядеть на улицу, где скрылась толпа.

К лавке, скрипнув табуретом, подсел Николай.

Виктор и не слышал, когда тот подошёл, хозяин таверны всё это время был где-то тут, в дом.

Николай сел, сложил тяжёлые руки на коленях и молча поглядел перед собой, без неловкости, просто заполняя тишину своим присутствием.

— Как я до такого дошёл? — спросил вдруг Виктор.

Вопрос вышел сам, без спросу, будто просочился сквозь трещины уязвлённой гордости.

— До какого, такого? — спокойно уточнил Николай.

— До такого! — Виктор дёрнулся и зашипел, схватившись за бок. — Вся деревня там, дело делает, а я тут лежу, как избитая собака. А этот твой… Макс… — имя царапнуло глотку, — подачки мне носит. Позорит перед всем миром… благодетель, — последнее слово он выплюнул как грязное ругательство. — А мне только лежать да скулить остаётся.

Николай выслушал, не перебивал ни разу.

Когда виктор выговорился, он с непроницаемым лицом почесал бровь и заговорил. Неторопливо, вроде бы даже не Виктору, а так, в пространство:

— Я давно для себя одну вещь понял. В жизни ничего просто так не случается. Жизнь нас, дураков, очень любит, и потому вечно преподносит уроки, как нерадивым детям. Иногда мягкие. Иногда, вот такие, чтобы мордой об землю. Но смысл есть у всякого.

— И к чему ты это?

Николай повернулся и посмотрел на него в упор.

— Ты видишь одну картину, а я совсем другую. Я вижу не побитую собаку, как ты выражаешься, а героя. Ты ведь единственный человек на всю деревню, который среди ночи, услышав девчоночий плач, встал и пошёл разбираться. Не спросил, чья девчонка, не прикинул, сколько там воиинов и кому служат, и что ему за это будет. И дрался так, что эти псы до сих пор шепелявят и кривобочат, я их нынче видел, да не сообразил сразу что к чему. Кабы не ты, девочка, может, и не вырвалась бы живой.

Виктор нахмурился. Об этом он не думал. Всё утро его грызла мысль: «не смог, не спас».

— Дальше гляди, — продолжал Николай. — Лежишь ты не в канаве, а в тепле, среди друзей, которые о тебе хлопочут. Полдеревни из-за этой ночи на барона пошли. А мальчишка, которого ты поминаешь, не пожалел для тебя зелья, которое уже не восполнить и слова не сказал. И беспокоиться о тебе как о родном. А ты из всего этого умудрился разглядеть одни насмешки да подачки. Как мне видится, гордыня заставляет в самом лучшем видишь только худое.

Виктор поглядел на Николая со злобой. Много он понимает…

Внутри мгновенно, услужливо, всплыло всё, что вчера нашёптывал за кувшином Пётр. И что Николай захватчик, и что пришёл на чужое, и что дело у людей отбирает, и вся их вчерашняя хмельная правда. Виктор уже набрал воздуху, чтобы поострее и пообиднее ответить Николаю, но осёкся.

Следом за Петровыми словами память подсунула Петрово же лицо, в тот миг, когда Виктора повалили наземь и принялись бить смертным боем. Как Пётр стоял в тени у угла, вжав голову в плечи, пока его как мальчика отчитывали, а потом повернулся и ушёл бросив товарища, с кем полвечера пил хмельное. И всю ночь, пока Виктор лежал лицом в пыли в двадцати шагах, этот его «единомышленник» дрых за стенкой.

На этот раз, озлобленность Виктора приобрела иное направление, а Николай показался не так уж и плох.