— И что бывает? — с искренним любопытством спросил Айвен.
— Люди исчезают, — ответил купец, и даже поёжился от того, с какой будничностью он это сказал.
Айвен посмотрел на купца долгим взглядом. В полумраке зала его глаза казались двумя речными камешками.
— А разве это значит, что я должен с ними что-то делать? — спросил он наконец. — Они, как правило, всё сами делают. — Он сложил руки на столе. — Если правильно смоделировать ситуацию злодеи самоуничтожаются. А если выбрать нескольких и закрыть в одной банке, как пауков, они и друг друга сожрут, без постороннего вмешательства. Мне останется вымыть банку.
Володимир помолчал, переваривая.
— А не боишься, что после такого в банке окажется паук вдвое больше прежнего? — спросил он. — Энергия практиков, особенно та, что высвобождается после смерти, вещь непредсказуемая. Сожравший может вырасти.
— Во-первых, на каждого найдётся управа, — Айвен пожал плечами. — Во-вторых, один паук в любом случае лучше двух. Его проще контролировать. До поры до времени. А когда знаешь, чего от него ждать, можно особо не бояться, главное не торопиться. Ну и всегда найдётся паук пожирнее, а то и ящерица. Надо лишь запустить к нему ещё одного поганца.
— А если и этого сожрёт? Если снова выживет и станет сильнее?
— Будет ждать свою следующую жертву, — ровно ответил Айвен. — Или последующего своего убийцу.
Купец покачал головой, то ли с осуждением, то ли с восхищением, то ли с тем и другим разом.
— Если тебе нравится устраивать такие турниры… — он подался вперёд, и в глазах его блеснул торгашеский огонёк, — ставки не принимаешь?
— Мог бы, — сказал Айвен без тени улыбки. — Но свидетелей не люблю. А какое удовольствие играть, если по завершении всё равно нужно убирать свидетеля?
Володимир поперхнулся сидром. Кое-как прокашлялся, затем посмотрел на советника округлёнными глазами, будто проверяя, не шутка ли.
По лицу Айвена понять это было невозможно.
— Я пойду собираться, — советник поднялся, сунул книжицу за пазуху и бесшумно ушёл наверх, к себе.
Купец остался сидеть над кружкой. Допил махом. Посидел еще, затем махнул Петру:
— Хозяин! А неси-ка ещё. Что-то зябко мне.
А восемью часами ранее, едва рассвело, от Дубового Яра отъехал конвой.
Впереди, на гнедом жеребце, — светлейший смотритель ордена Солнца в дорожном плаще поверх белого одеяния. За ним трое верховых воинов и телега: на телеге двое раненых гвардейцев, укрытые тканью с головой конвоируемые.
Самсон, несмотря на ранения, тоже ехал на коне.
Калаган ехал молча. И думал. Настроение его было ни к чёрту. Он решительно не понимал, что происходило.
Думать ему было о чём, потому что не сходилось почти всё.
Взять хоть вчерашний вечер. Айвен, который всю дорогу только наблюдал, скользил тенью, поддевал вопросиками, вдруг упёрся и стал давить. Жёстко, категорично подчинил всё своей воле. И даже Калагану пришлось подчиниться.
«Обряд над Варварой проведи сегодня же, и не абы как, а вот по такому чину, и я постою рядом, прослежу».
И ведь проследил. Проверил каждую руну. Потом этот жирный староста кидался в ноги, благодарил, слёзы лил, а Калагану было тошно. От благодарности… Он за всю миссию никого не сжёг. Упыри не в счёт, упыри — это рутинная работа, а не удовольствие. И инквизитор уезжал из деревни под поклоны, как какой-нибудь бродячий лекарь.
Дальше пленные.
Эти двое, из банды, что назначены на баронский суд. Айвен распорядился дать им усиленную дозу восстанавливающего зелья. Варвару он значит решил уберечь, а эти, значит, пусть помучаются. Да и целебное добро на разбойников переводить…
Допрашивал Айвен их сам, наедине, Калагана не пустил. Просто закрыл дверь перед носом: «Не нужно, смотритель, я быстрее один». Потом сонное зелье обоим зачем-то дал. Сначала, значит агрессивное восстановление, чтобы помучились, а потом сонное, чтобы не мучились. И вот как его поймёшь?
И ведь сам проследил, как их уложат в телегу, и сам, собственными руками, накрыл каждого одеялом. Зачем-то с головой.
— Одеяла не снимать, пока сами не проснутся, — распорядился он.
Зачем⁈ Какой в этом смысл? Везти два спелёнутых куля и беречь их сон? Это как понимать вообще? Правила какие-то, приказы непонятные… С Айвеном никогда не бывало просто, но раньше его хотя бы можно было не замечать. А теперь он выстроил всё по-своему, и уехал вперёд, забрав купца и лучших конных, а Калагану оставил телегу, раненых и этого…
Калаган покосился через плечо.
Самсон правил лошадью и улыбался утру. Раненый охотник, побитый страшным практиком, — а сидел он на облучке бодро, спину держал ровно, и вожжи в его руках лежали так, будто у него ничего не болит.
Вот это и было третье, что не сходилось.
Калаган сам видел вчера его раны. Рваное бедро, обожжённое плечо, синячищи. С такими ранами люди охают, стонут во сне и просят остановок. Этот не охал. Этот утром двигался так, будто отлежался месяц на водах. Заживало на нём быстрее, чем на собаке.
Для простого охотника, подозрительно.
И ведь Айвен Самсона в деревню не пустил, приказал дожидаться. И оставил при нём всех воинов, чтобы присмотрели за болезным. С чего такая забота? Будто он опасался, что этого Самсона кто-то увидит.
«Прирезать бы его, — подумал Калаган, опасливо глянув на воина. — От греха. Больно уж мутный».
— А я вот что думаю, господин смотритель! — Самсон, поймав его взгляд, заулыбался шире. — Вот прибуду к барону, и в ноги нему брошусь: возьми, господин, на службу! Верой и правдой служить стану! Я следопыт добрый, зверя чую, тропы знаю…
— Угу, — сказал Калаган и отвернулся.
Что-то не так с этим болтуном. Что-то было не так, но что именно, смотритель ухватить не мог, и это раздражало его, как заноза под ногтем.
Дорога тянулась через перелески. Деревня осталась далеко позади — час пути, полтора. Солнце поднялось над верхушками, пригрело, и один из раненых в телеге заворочался, застонал сквозь сон.
А потом зашевелились кули.
Первый конвоируемый завозился под одеялом, стащил его с головы, сел — всклокоченный, мятый, моргающий. Огляделся вокруг мутными со сна глазами, явно пытаясь понять, где он и что с ним. Зелье восстановления явно должно было помочь ему поправить содержимое черепа.
Калаган наблюдал за ним вполоборота, с ленцой. Но руку на меч положил.
Взгляд пленника полз по конвою — по воинам, по крупам лошадей, по спине смотрителя и вдруг остановился.
Пленник смотрел на всадника рядом. На Самсона.
Смотрел во все глаза — и глаза эти на просыпающемся лице раскрывались всё шире, шире, шире, а краска сходила со щёк, как вода в песок.
Тот посмотрел в ответ, и улыбка сползла с лица воина.
— К-командир?.. — просипел охотник.
Двое воинов барона Джозефа вышли исполнять задание.
Сейчас их служба заключалась в том, чтобы неспешно прогуливаться по деревне, изображая праздношатание, и высматривать ту самую девчонку, из-за которой у их милости сплошные неприятности.
— И где эту девку искать? — вполголоса спросил первый, целый, разглядывая улицу из-под руки.
— Так ясно где. В деревне, — резонно ответил второй, шепелявя сквозь свежую дыру в зубах.
— Умный, да? А выглядит она как, помнишь?
Шепелявый наморщил лоб.
— Рыжая вроде… — протянул он неуверенно. — Я на неё, честно сказать, не смотрел. Мне в прошлый раз хватило, поглазел на девку нашего барона. Так его милость меня высечь приказали. С тех пор зарёкся. На чужих девок гляжу исключительно в землю.
— Тьфу ты, вояка… — первый сплюнул. — Ладно. Рыжая так рыжая. Ищем рыжую девку.
Они свернули за угол, к плетню, и тут им повезло. Из-за плетня доносились женские голоса. Воины, не сговариваясь, притормозили и навострили уши.
Неподалёку от таверны Николая встретились две женщины. Одна дородная, румяная, с корзиной. Вторая помоложе, сама тощая, простоволосая, и волосы её горели на утреннем солнце начищенной медью.
