— Совсем?

— Совсем.

— А чего тогда ржёшь⁈ — нахмурилась она.

— Кое-что всё же произошло.

— Что же? — она подалась вперёд.

— Срок моей жизни уменьшился.

— Как, уменьшился? — не поняла Елена.

— Утром мне оставалось девять дней, а теперь пять.

Она села на землю и растерянно уставилась перед собой.

— Но как же так?.. — она мотнула головой. — Макс, давай попробуем ещё раз. Прямо сейчас. У нас же почти получилось, я чувствовала эту трескающуюся воронку, она была!

— Ну уж нет, — качнул я головой.

— Макс!

— Мы больше не попробуем, — сказал я. — Во всяком случае, не сегодня.

Она вцепилась в свою сумку.

— А может, что-то пошло не так? Может, дело в какой-то мелочи? — Она заговорила быстро, лихорадочно. — Растение! Что за растение ты выбрал?

— Жёлудь, — невозмутимо ответил я.

Елена помолчала.

— Жёлудь? Макс, ну ты в своём уме⁈ — она даже вскочила. — Это же дуб! Это его поляна, его земля! Он не потерпит конкурента у себя под корнями! Вот в чём дело! Я уверена! Давай выберем другое: бодрянку, редкоцвет, редьку, да что угодно!

— Нет, Елена. Дело не в этом.

— А в чём⁈

— Видимо, этот барьер не удастся так пробить, — сказал я.

Прозвучало это до того мрачно, что я сам поморщился.

— А мёртвая энергия? — она не сдавалась. — Неужели, совсем не сработала? Барьер должен был ослабнуть!

Я пожал плечами и тут же зашипел, потому что спина отозвалась болью.

— Что-то может и сработало.

И тут мой взгляд упал ей за спину.

Там, в самом центре поляны, где я только что сидел, поднимался росток.

Не хилая петелька, а настоящий дубовый прутик — упрямый, прямой, в две ладони высотой, с четырьмя развернувшимися листьями. Он пробился сквозь чёрную мёртвую землю и тянулся к свету так, точно ничего вокруг и не произошло.

Вот только листья у него были не зелёные, а пепельно-серые, как зола. Они едва шевелились от ветра, только очень плавно, будто были сделаны из шёлка.

— Ну хоть кому-то стало хорошо, — сказал я.

Елена обернулась, увидела росток и надолго замолчала.

Назад мы шли хмурые.

Спина саднила так, что я то и дело останавливался и стоял, пережидая вспышки боли. Елена рассуждала вслух.

— Я не понимаю, что пошло не так, — говорила она. — Энергия смерти должна была сработать. Она разъедает связи, я это проверяла, я и на костях проверила и на тыкве… А может, дело в том, что она не та? Может, нужна другая? А, Макс?

— Может, — поддержал диалог я.

— Или, может, нужна настоящая смерть, — она резко остановилась. — Не энергия, а смерть. Та самая пресловутая жертва. Может в этом разница, а?

— Может, — повторил я.

— Макс, ну поговори со мной, — Она забежала вперёд и пошла спиной, глядя мне в лицо. — Я расстроена не меньше твоего!

— Да, Елена. Конечно.

А про себя добавил: не ей ведь умирать через пять дней. А всё и правда закончится смертью. Моей.

Но я тут же себя одёрнул.

Она-то тут при чём? Елена не спала ночь, разбирая чужую головоломку. Она сделала всё, что могла придумать, и придумала, между прочим. Никто не мог предугадать такого исхода.

Винить её было не за что и незачем. Просто я очень устал. Мы оба устали.

— Может, барьер всё же дал трещину? — не унималась Елена. — Может, он теперь слабее? Может, он потому и отбросил тебя так сильно, что понял: ты сейчас пройдёшь, а он не хочет пропускать?

— И что ты предлагаешь?

— Попробовать ещё.

— И что тогда? — я посмотрел на неё. — У меня останется два дня жизни вместо пяти?

Елена осеклась.

— Прости, — сказала она тихо. — Я так хочу тебе помочь, что, похоже, и правда рискую тебя погубить.

Мы прошли несколько шагов молча.

— Просто я терпеть не могу, когда помогаю, а спасти не выходит, — сказала она вдруг. — Терпеть не могу терять тех, кто ко мне обратился. Это, как будто я обманула.

Она закусила губу, и я увидел, что на глазах у неё выступили слёзы.

— Ну-ну, Елена, — я неловко тронул её за плечо. — Не расстраивайся. Просто бывают такие пациенты, которых… непросто вылечить. — Я чуть не сказал нельзя. И откуда во мне столько фатализма?

И тут моё внимание привлекла птица. Она принялась кружить над моей головой, будто желала быть замеченной.

Она назойливо мельтешила и суетливо махала крыльями.

Маленькая. Серая. С рыжей грудкой… Так, а я ведь знаю эту птицу!

Стоило мне на неё посмотреть, как она сделала еще петлю, махнула хвостом, будто говоря: «Давай за мной» и тут же умчалась вперёд.

Я невольно прибавил шагу.

— Макс! — вдруг воскликнула Елена и встала как вкопанная.

— Что ещё? — терпеливо спросил я, готовясь выслушать очередной гениальный план.

Я обернулся, но она смотрела не на меня, а вперёд.

Я проследил за её взглядом.

И увидел его.

Сегодня прямо день встреч.

В зарослях стоял тот самый олень.

Он замер на прогалине шагах в двадцати от нас, и утреннее солнце особенно красиво падало ему прямо на рога, отливая тёплым медовым золотом.

Птица, довольная проделанной работой, описала пируэт вокруг рогатой головы, чирикнула напоследок и умчалась вверх, растворившись в кронах.

Отчего-то, при виде Оленя, стало ещё грустнее.

— Ты говоришь жертва? — произнёс я. — Представь, если бы мы его убили, а это бы не помогло.

Но Елена не собиралась слушать.

— Гляди, Макс! — ахнула она.

Голова у зверя была слегка опущена. Он смотрел на меня, и в его глазах сейчас плескались боль и тоска.

Он переступил с ноги на ногу и шагнул вперёд. Я увидел, что весь его бок покрывала кровь. Она струилась по левому боку, по задней ноге, до самого копыта. И крови было много. Бок был распорот, рана шла от рёбер к бедру.

— Макс. — Голос у Елены сел. — Выходит, вот он, шанс.

Я промолчал.

— Чёрт. — Она мотнула головой и натурально всхлипнула. — Не думала, что скажу такое. Но, похоже, это единственный Вариант. Мне самой тошно от того, что этого зверя придётся убить, но… но вот же он. Вот знак. Я уверена, что он не просто так сюда пришёл именно сейчас, а для того, чтобы ты его убил и смог выжить.

Она говорила ещё что-то. Я слышал, что Елена плачет, но даже не взглянул в её сторону.

Я смотрел на оленя, а олень смотрел в ответ, и казалось, что мы понимаем друг друга без слов.

Ему было очень больно. Я это видел по тому, как он держал ногу, как ходили бока, как расширялись ноздри и дрожали веки.

Но царственный зверь не мог позволить себе показать слабость. Никому и ни при каких обстоятельствах. Тем более людям. Тем более мальчишке нулевого ранга.

Поэтому он выпрямился, принял свою обычную осанку и гордо задрал голову, глядя на меня спокойным, невозмутимым взглядом.

Только глаза, наполненные болью, его и выдавали.

И я шагнул вперёд.

Ника, что всё это время сидела на моём плече, несмотря на боль в спине, спрыгнула на землю и юркнула в ближайший куст. Из зарослей теперь блестели её испуганные, и вместе с тем очень любопытные глаза. Приближаться к оленю она явно опасалась.

Зато я как заворожённый шагал вперёд.

Я подошёл почти вплотную.

Олень был огромный. Его голова возвышалась надо мной на добрый метр, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

Зверь не шелохнулся.

Он просто стоял и смотрел, и во взгляде его было понимание. Он знал, зачем я иду. Он знал, куда вела его судьба, и был к этому готов.

В отличие от меня.

Да уж… Неужели это тот самый момент, к которому меня вели и дерево, и Елена, и все эти дни?

Я очень медленно вытянул руку.

Олень проследил за движением, но не отпрянул. Даже ухом не повёл.

Я положил ладонь ему на шею.

Под шкурой перекатывались тугие бугры мышц. Я почувствовал, как под ладонью бьётся крупная вена, толчок за толчком.

Олень знал, что он силён и могуч. И он совершенно точно понимал, какое благоговение положено испытывать человеку, которому позволили прикоснуться к этой шкуре.