Судя по тому, как он выглядел, за минуты боя успел похоронить себя раз десять. Ему ведь никто не объяснял что там за лязг, вопли и грохот.

Когда полог откинули, он рванулся и закричал:

— Убейте! Лучше убейте меня, слышите⁈ Я вам не скажу, где дочь! Не скажу!

— Георгий, успокойся, — спокойно сказал Николай.

Купец вмиг замолчал, услышав знакомый голос. Поверить в реальность происходящего было сложно.

Он лежал, задрав голову, часто дыша, и смотрел снизу вверх на знакомого тавернщика, в проёме шатра, только это никак не укладывалось в его голове.

— Николай? — прошептал он.

— Я, а кто еще, — устало ответил он.

— Ты… откуда здесь?

— Из Лесной Глуши. Мы за тобой пришли, брат.

У Георгия по лицу потекли слёзы. Чего угодно он ожидал, но не такого.

Его крупно трясло всем телом от пережитого, и он никак не мог унять волнение.

Судя по виду, избили его знатно. Правый глаз заплыл, губы были разбиты, и на щеке лиловел старый уже, желтеющий по краю след от кулака. Впрочем, руки-ноги были целы, да внутренности не отбиты.

— Вероника, она цела? — спросил он.

— Жива, — сказал Николай. — Михаил её вынес.

Георгий закрыл лицо ладонями и судорожно вздохнул. Он сидел так минуты три, и никто его не торопил. Потом отнял руки: глаза были мокрые, но лицо уже собранное.

— Михаил жив?

— Живой. Побитый крепко, но живой. Он её всю ночь на плече нёс, с дырой в спине.

— Я знал, что он дойдёт. Ни на секунду не сомневался.

Купец попытался встать и не смог с первого раза. Николай подхватил его под локоть.

— А из остальных, выжил хоть кто-нибудь? — спросил купец с надеждой.

— Других пленных мы не видели, — покачал головой Николай.

Георгий помолчал, однако собрался с силами и просил:

— А Корней?

— Ушёл он, но все остальные перебиты.

Георгий лишь мрачно кивнул.

Товар Георгия был на месте. Все четыре телеги стояли под рогожей у дальнего края, и разбойники только начали их разбирать: два тюка сукна распороли, соль ополовинили, посуду, и мелкие вещи растащили по шалашам. Другие тюки даже и не раскрывали. Остальное лежало как лежало.

— Даже раскрыть не успели, — сказал Волох, обходя телеги. — Да и некуда им было это девать.

— А деньги с собой были? — спросил Николай.

Георгий доковылял до второй телеги, залез под днище и пошарил рукой в потайном ящике.

— Пусто, — сказал он.

— Может где-то в лагере, не переживай найдётся, — сказал Волох.

— Всё забрал, — Купец вылез, отряхнул ладони. — И кошель мой, и перстень с руки снял в первый же день. Но он не дурак, этот ваш Корней. Все деньги и ценности с собой носил, под шкурой медвежьей.

Анатолий посмотрел в сторону болота, где терялась гать.

— Ну и пусть, — сказал Георгий. — Ещё заработаю. Главное, что жив, вот только ребят жалко. Из то же не вернуть.

Пока собрали мертвецов, пока собрали добро, да запрягли в телеги лошадей, уже настал полдень.

Анатолий Волох и Николай, выкапывали яму, чтобы захоронить убитых, подальше от зверья. Работа может и не самая приятная, но правильная.

И тут Павел, которому не сиделось, увидел вдруг знакомое лицо.

Он встал перед одним из мертвецов, да так и застыл.

— Мужики, — сказал он. — Поглядите-ка.

Он указал на тощего мужичка со свёрнутой шеей.

— Это не наш ли Пётр?

Пётр лежал на боку и лицо его выражало удивление.

Он был в добротном чужом кафтане тёмного сукна. Кафтан был единственным, что на нём выглядело новым.

— Шею свернули, — сказал Волох, присев рядом. — И не в драке. В драке так не выходит.

Подошёл Георгий, посмотрел на тело и кивнул, будто — узнал то, чего ждал подобного.

— Это он, — сказал купец.

— Мы поняли, — Николай сплюнул. — Пётр это. Наш тавернщик бывший.

— Я не о том, — Георгий сел на чурбак, потому что стоять ему было тяжело. — Это он их на меня навёл, выходит. Всё рассказал: и какой дорогой я пойду, и когда, и что при мне будет. И про дочь тоже.

Помолчали.

— А шею ему за что? — спросил Сыч.

— Позавчера, — Георгий потёр лоб. — Он к главарю подошёл. Начал спорить. Требовал долю побольше — говорил, что без него бы ничего не вышло, что это он их сюда привёл. Начал кричать, что его обманывают, что все против него, что он всю жизнь честно работал, а его всю жизнь обносят.

Он поморщился.

— Корней его слушал, даже кивал. А потом подошёл, по-отечески положил руку на голову, да и свернул ему шею. Одной рукой, как курице. И пошёл дальше по своим делам.

— Жил как собака, — просипел наконец Сыч, — и умер как собака.

— Не надо так, — тихо сказал Николай.

— А чего не надо-то? — Павел повернулся, и от резкого движения его перекосило от боли. — Он тебя, между прочим, сжечь хотел. Он Виктора на пороге бросил, а тот у его забора в крови всю ночь провалялся. Он купца сдал, а сколько мужиков из-за него теперь в яме лежат. Чего мне его жалеть?

— А я и не говорю, что стоит жалеть, — Николай стоял, глядя на тело. — Мёртвому уже всё равно, а тебе с этими словами ещё жить.

Павел засопел и умолк.

— Хотел свободной жизни, — сказал Николай устало. — Ну вот она. Получил.

Хоронили Петра отдельно.

Не потому, что жалели, а потому, что так правильно. Разбойников свалили в одну общую яму на краю урочища, а Петра положили в стороне, под берёзой, и Николай выкопал ему нормальную могилу.

Никто не сказал ни слова над ней и никто не торжествовал.

Просто ещё один мужик, который сам себя закопал окончательно, и это заняло у него меньше недели.

Когда обыскивали карманы, как положено, чтобы отдать родне, (если есть что отдать), Николай вытащил из-за пазухи узелок.

В узелке был кремень, огниво, пара медяков и деревянная фигурка.

Маленькая, в половину ладони, вырезанная неумело и давно: то ли лошадка, то ли собака, разобрать было трудно. Дерево залоснилось от долгого держания в руках, а на одном боку виднелись две зарубки, как метят игрушки, чтоб не спорить, где чья.

Николай повертел её в руках.

— Егоркина наверное, — сказал он. — Значит, взял с собой. Тосковал, выходит, по сыну. Не совсем уж пропащий был.

— Может отдать мальчишке? — предложил Волох.

— Лучше не надо, — ответил Анатолий, — лишние вопросы будут, откуда взял.

Так лошадку и положили на могилу. Как память о том, что в жизни Петра было хоть что-то светлое, о чём он хотел помнить.

Волох поглядел на лошадку, затем кивнул и произнёс.

— Живым живое, а мёртвым мёртвое.

Уходили из урочища уже в полдень.

Телеги пришлось вести по одной через гать, и на это ушло два часа. Купеческие лошади были целы и даже накормлены. Были и другие лошади, которых, естественно, решили не оставлять. Сыча уложили в первую телегу, на сено, и он всю дорогу порывался сесть. Павла усадили рядом. руку кое-как выправили и примотали к доске, но он побелел и вырубился, и всю дорогу то приходил в себя, то снова уплывал.

Пленники, для надёжности связанные покрепче, помалкивали. Они как узнали, что весь лагерь перебит и Корней бежал, совсем сникли.

Задумчивый Георгий сидел на козлах и правил.

Ему предлагали лечь, но он отказался.

— Мне бы делом заняться, — сказал он. — А то я, если сяду и задумаюсь, начну считать и выть себе, будто волк на луну.

Николай понял и не стал настаивать.

Стоило миновать гать и выйти на дорогу, как Анатолий встал.

— Вы дальше без меня идите, а я прогуляюсь здесь еще, — сказал он.

— Ты что это задумал? — удивился Николай. — Неужто за медведем.

— Нельзя его отпускать. Таких выжигать калёным железом надо. — твёрдо сказал он. — Это такая порода, он восстановится и вернётся. Да и меч мой, он в своём брюхе унёс. Вернуть надобно.

— И ты нас с ранеными оставишь? — удивился Николай.