Это длилось дольше обычного. Секунд десять.

— Макс, — сказала она наконец. — Тут какая-то тарабарщина.

— Что?

— Мне пишут.

Она моргнула, потрясла головой и прочла вслух, глядя в пустоту:

— «Внимание. Обнаружено несоответствие». Дальше… — она поморщилась, вчитываясь. — «Ваш уровень Пути знаний находится ниже допустимого предела для носителя». Потом: «Разум не соответствует носителю в этом мире и подвержен растворению». И дальше: «Поднимите уровень Пути знаний. При отсутствии прогресса, целостность разума не гарантируется. Идёт расчёт срока».

Она замолчала, а я стоял и переваривал.

С одной стороны, легче, чем у меня. У меня-то в первый день было чётко: три дня, потом смерть. Никаких «не гарантируется». С другой стороны, у меня хотя бы был счётчик. Я знал, сколько осталось, и мог считать. А тут, тикает что-то невидимое, и ты даже не знаешь, с какой скоростью.

— Так, я что-то не поняла, — возмутилась вдруг Вера. — Эта твоя система меня тупой что ли считает!

Я поперхнулся.

— Нет, ты вдумайся! — Вера отложила книгу и всплеснула руками. — Я, между прочим, кандидатскую по экономике писала! А эта штука мне пишет: «Разум не соответствует»!

— Она не про то…

— Сама ты тупая, система! — возмутилась Вера.

— Тише ты, — я оглянулся.

Вера сердито села на лавку.

— Нет, ну правда, — уже спокойнее сказала она. — Обидно же.

— Обидно, — согласился я. — Только она не про твой ум.

— А про что тогда?

— Про здешние знания. Там ты кандидатскую писала, а про этот мир ничего не знаешь.

Я сел напротив:

— В этом мире всё, что ты знаешь, не работает. Тут другая физика, другие болезни, другие законы и другие деньги. Тут трава лечит, слово может убить, а за неправильную фразу жгут на костре.

Вера нахмурилась.

— Твой разум сейчас, — я подбирал слова, — как дерево, которое пересадили. Корни висят в воздухе. И система тебе, по сути, говорит: укореняйся.

— Что значит дерево? — сощурилась она.

— Да я же…

— Да ладно, шучу я, — вздохнула девушка. — Защитная реакция такая. Так проще думать. Понять бы, что делать.

— А вот тут хорошая новость. — улыбнулся я. — Поднять этот путь, как по мне, проще всего. Надо читать и применять усвоенное. Ну и осваивать всякое новое, хоть травничество, хоть счёт. У меня туда капало за то, что я разбирался в травах, и за то, что головой думал.

— Читать, — повторила она. — Просто читать?

— Ну да. У меня целый сундук от Антония: книги о травах, справочники, зельеварение, сказания. Бери любые. А я постараюсь помочь: объясню, что непонятно, покажу травы, натаскаю по мелочи. Завтра в лес сходим, может, у тебя в другом талант откроется.

Читать она начала в тот же вечер, прямо в зале, пока я убирался.

И сразу что-то пошло не так.

Через четверть часа она начала тереть виски. Через полчаса — щуриться и отодвигать книгу подальше. А потом положила её на колени и сидела, прикрыв глаза.

— Голова разболелась, — сказала она, поймав мой взгляд.

— У тебя ведь сотрясение было. Может, из-за этого?

— Час от часу не легче, — выдохнула она. Но книгу не отложила. Посидела, помассировала виски, выпила воды и открыла заново. Упрямая, а это самое правильное качество.

А потом я заметил кое-что интересное. Она читала очень быстро. Слишком быстро. Я-то первые недели ползал по строчкам, как первоклассник: местные буквы похожи на наши, но не совсем, и часть значков мне до сих пор приходится разбирать по одному. А здесь, у неё будто навык скорочтения открылся. Хотя…

А у неё глаза бежали по строкам ровно. Пальцы сами находили край страницы и переворачивали её точным движением, не глядя, с той лёгкостью, которая бывает только от привычки.

— Ты быстро читаешь, — заметил я.

— Изучала скорочтение, но да, раньше я читала медленнее. Правда я не понимаю половину слов, — тихо призналась она. — Я не знаю, что такое «восьмирица» и что такое «злато-цвет». А глаза… глаза сами бегут. И рука сама страницу переворачивает. Как если бы кто-то другой читал моими глазами, а я просто смотрела.

Она осторожно положила книгу на стол.

— Слушай, это ведь не мой навык, да? — тихо спросила она. — Она умела читать на этом языке, и её хорошо учили.

— А еще она уже читала эту книгу, — сказал я.

— Понятно, — Вера кивнула.

Пора было расходиться.

Веру я отправил в свою бывшую комнату, а сам направился в комнату к Николаю с другой книгой под мышкой: спать не хотелось совершенно, а лежать в темноте и думать про пять дней было худшим из возможных занятий.

Я зажёг лучину и разложил на сундуке всё, что у меня было.

Я как раз вспомнил про одну из книг, что дала мне Варвара, про энергию живой природы.

Она лежала в самом низу стопки, придавленная тремя травниками, я её тогда взял, полистал, ничего не понял и отложил. Не до того было. Да и энергия жизни меня в те дни вообще пугала. Особенно после того, как пирожок превратился в тлен. Да и я тогда полагался на энергию ветра, а тут какие-то рассуждения про соки и корни.

А теперь всё изменилось. Даже отругал себя, что забыл про эту книгу.

Я взял её и начал вчитываться, и в этой книге оказалось очень много полезного.

Читалось тяжело.

Писал её человек, который очень любил длинные фразы и совершенно не заботился о тех, кто будет разбирать его каракули. Половину первых страниц занимали рассуждения о том, что всякая живая сила есть дар и потому требует смирения, — это я пролистал.

А потом пошло по делу.

Про источники. Про то, что энергию нужно брать с разных мест и понемногу, чтобы поддерживать разнообразие. Об этом я раньше не слышал, ведь Елена говорила, что нужно брать по чуть-чуть, чтобы сохранить живое. Здесь же автор о сохранности думал в последнюю очередь. Впереди всего эффективность.

Хотя многое было из того, что Елена мне говорила. И я порадовался, что она изучала ту же школу.

Про то, что живое отдаёт добровольно, а ядро нет. Про круговорот жизни, и что всё возвращается и оживёт, сколько не убивай.

А на третьем десятке страниц, началось про смерть.

«Ибо жизнь и смерть неразлучны и суть одно, — писал автор, — и всякий, кто мнит их врагами, не разумеет ни того, ни другого. Смерть есть жизнь, ставшая на место, а жизнь есть смерть, сдвинутая с места».

Я перечитал это трижды и всё равно понял с трудом.

А потом добрался до главы, от которой и вовсе позабыл про время.

Автор разбирал обряды перехода, те самые, для смены ранга, и писал о них с явным неодобрением.

«Многие, — писал он, — ищут силы в убиении. И мнится им, что смерть большого зверя даёт великий выплеск, коим можно разорвать препону. И правда сие: даёт. Но всякий, кто шёл сим путём, платил после сполна, ибо сила, взятая через отнятие, всегда просит отнять еще. Стихия меняется, и омрачается смертью. А кто хочет и дальше жить в смерти? Все жизни хотят. Но никто не ведает, сколько сил даёт жизнь сохранёная, а тем паче спасённая».

Я сидел и смотрел на эти строчки. Всё, что мне говорили последние дни, укладывалось сюда до последнего слова.

Елена говорила: нужна жертва, сильное существо, ядро высокого ранга. Змей со своим ядром мёртвой воды. Выходит, все пытаются пробить барьер смертью. Но если вернуться на пару страниц назад…

Я отложил книгу и уставился в стену.

А какой вообще смысл был пробивать его смертью? Он, кажется, раскрыл мысль, которую я никак не мог уловить.

У меня сильная магия жизни. Самая сильная из всего, что у меня есть, — это уже не предположение, это проверено. Воздух я тяну через силу, каждый раз натужно. Камень идёт тяжело и медленно. А жизнь… жизнь сама идёт навстречу. Она меня узнаёт. Я вырастил двадцать растений за утро и не устал, потому что мне было весело. А причём тут смерть, и правда?

Моя стихия жизнь, а не смерть. Единственная, которая мне даётся не через сопротивление, а через согласие.