— Крупу да огурцы, — рассмеялся я.

— Ай лис хитрый, не хочешь секретами делиться, — покачал он головой, говоря с набитым ртом.

— Да честное слово, — я развёл руками. — Мясо, крупа, картошка, лук, морковь, огурцы и вода. Ну, травок немного.

— Каких таких травок? — сощурился он.

— Местных, самых обычных.

— Самых обычных, — проворчал он. — У меня спина вмиг прошла, хотя я уже неделю мучаюсь. А ещё восьмой день копчик ноет и ногу тянет, я на козлах сижу с утра до темна. А сейчас, как рукой сняло.

— Это от горячего, — улыбнулся я.

— Это не от горячего, — Прохор прищурился. — Я, между прочим, тридцать лет обозы вожу и горячее ел всякое.

Он подвинул миску, не переставая жевать.

— Мне бы еще этого твоего рассольника. И этого тоже, — указал он на шаурму…

Благо, варил я с большим запасом, так, чтобы и на ужин хватило. Каждый заказывал по две, а то и три миски. Третью брали те, кто не успел попробовать шаурму, зато потом разорялись из-за того, что места в животе не хватает.

Деревенские, с видом искушённых знатоков, смотрели на обозных с пониманием и снисходительностью.

— Это вы еще котлетни не пробовали, — сказал Сидор, который сидел в обществе Ефима и Степана. Эта компания прибыла к обеду с опозданием, зато сполна насладилась зрелищем.

— Наш Макс это не абы кто, — заявил Стёпка.

Над залом стоял довольный гул, как от гигантского урчащего кота или от трансформаторной будки. Мужики расстёгивали вороты и откидывались к стенам, кто-то уже травил байки, кто-то требовал, чего бы выпить. Правда Генка приносил им взвар, а не вино. Не хватало нам тут еще пьяных обозников с их охраной.

— Слушай, хозяин, — Прохор повернулся ко мне. — Мы про тебя везде рассказывать будем. Вот честно. Мы ж по трактам ходим постоянно, у нас за месяц полсотни постоялых дворов. Так вот, будем говорить: вот какой повар есть в Лесной Глуши.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

— Да не за что. Мы, знаешь, в дороге только про еду и разговариваем. Больше-то не про что.

И тут один из его возчиков, молодой парень с обветренным лицом, вдруг привстал.

— Слушайте! — сказал он. — Погодите-ка. Прохор, мы же в Заозёрье стояли, помнишь?

— Ну и?

— Там песня была!

Прохор наморщил лоб:

— Какая песня?

— Да про повара же! — Парень оживился. — Ну помнишь, бард на постоялом дворе пел, а потом мужики подхватили и всю ночь орали? Про повара, который суп варил!

И он запел.

Голос у него был так себе, но мотив я узнал мгновенно, потому что слышал его в собственной таверне.

— «…а он сварил свой чудо-суп, — выводил парень, — из рыб и трёх десятков круп!». Помните? Там ещё боярин был пузатый.

— Не боярин, — поправил кто-то из-за его стола. — Там про воина было. Который трое суток не спал, а как поел так троих положил. А про боярина в другой песне.

— И про рогатня было! — вспомнил третий. — Там же есть про рогатня! Он его, значит, одним кулаком, а потом зажарил и всю деревню накормил!

И тут все уставились на висящую над столом голову рогатня, которую принёс хорь.

— Гляньте-ка, как в песне…

Затем все взгляды скрестились на мне, в кожаной куртке с костяными пластинами да в новеньком переднике, в котором хоть на штурм иди.

— Да это же…

— А я думал, всё басни, и не бывает так.

— Я теперь чувствую себя героем баллады.

Я слушал это с вытягивающимся лицом.

— Так это про тебя что ли? — выпучил глаза Прохор.

В зале стало тихо. Вернее, притихли обозники. Деревенские же довольно похихикивали.

— Про нашего Макса уже легенды слагают, — довольно погладил бороду дед Митрофан.

— И всё заслуженно, — согласился Илья. — А я и не знал, что ты того рогатня одной рукой, — он ехидно подмигнул мне. — Подскажешь, как это?

А потом Генка, который в этот момент как раз проходил с подносом, громко и с невероятной гордостью заявил:

— А еще он деревья одной рукой ломать умеет. Ты же меня научишь так же, мастер Макс?

Мужики загалдели. Наши деревенские, которых в зале сидело человек десять, немедленно принялись подтверждать — причём с такими подробностями, которых я и сам не знал.

Не скажу, что мне хотелось провалиться сквозь землю, но покраснел я изрядно. Лучшее, что я мог сделать, это вернуться к готовке. Причём, работал я как заведённый, и с утроенной скоростью, потому что выкрики и описания всё набирали оборот.

— Мастер Макс? — ехидно спросила Вера.

— Лучше не спрашивай, — махнул я рукой.

— А мне кажется, всё россказни, — доносилось тем временем из зала. — Да, башка рогатня есть, а где прекрасная дева, которую повар у боярина отбил?

— Беги скорей, а то и тебя приплетут, — шикнул я на Веру, но было уже поздно, в неё разве что пальцами не тыкали.

— Вон же она! Дева!

— И про суп правда! — поддержал еще кто-то.

— И ту уху он варил здесь, вот тут, в этом самом зале! Вон Сидор даже стол после этого выточил, — Показал на стол Ефим.

— А еще он дубину кулаком разбил! Вот такую, толще ноги! — заливался Генка.

— А как он броненосов бил! Сам, с маленьким ножичком. Троих!

— Вон у него фартук из броненоса, видали такое?

— Одного броненоса, — обречённо поправил я, только меня слушать никто не собирался.

Обозники во главе с Прохором смотрели на меня с изумлением. Они ведь, считай, прикоснулись к легенде, которая, впрочем, к реальности не имела никакого отношения. Ну Ратибор, ну удружил…

Тем временем, там развернулась новая баталия. Обозники спорили про что была песня: про легендарную уху, или эпический рассольник.

Но стоит отдать должное. С маркетингом Ратибор справился на ура. Кажется, он запустил натуральный информационный вирус.

Один из обозников даже принёс маленькую лютню и, жутко фальшивя, попытался воспроизвести ратиборовские вирши.

Звучало ужасно, но никого это не смущало, и вскоре вся таверна горланила про чудо-суп.

Причём поёт он, а отдуваться мне. Слава моя, оказывается, поехала по трактам раньше, чем я. А ведь были планы попутешествовать.

Главное, чтобы люди не поверили во всё это, и не стали травить меня рогатнями, да ломать о мои кулаки дубины.

— Погодите! — раздалось от двери. — Где-то я слышала эту песню. Уж ни Ратибор ли тут приехал?

В зал, будто торнадо, ворвалась Глафира.

— Так это бард Ратибор нам песни пел, а мы вот повторяем, — рассмеялся Прохор.

— Вы сказали Ратибор⁈ — Глафира надвигалась на обозников. — Где вы его видели⁈

— Э-э… — Прохор под пронизывающим до костей взглядом попятился. — В Заозёрье, хозяйка. Дней пять назад.

— Пять! — Глафира всплеснула руками. — Слыхали⁈ Пять дней!

Она развернулась к залу.

— Марфе надо сказать немедля! Она ж сама не своя ходит! Говорит, возлюбленный за хлебом на мельницу пошёл и пропал! А его аж в заозёрье отыскали!

— Кого отыскали? — переспросил глуховатый Митрофан.

— Барда! — Глафира прижала руки к груди. — Он у нас тут был, они с Марфой любовь крутили, а потом вдруг пропал! Она уж все глаза выплакала, она ведь свадебное платье дошила уже!

О-о-х. Вот и расплата Ратибору.

Я уставился в котёл, пряча глаза. Ну, хорошо хоть от меня отвлеклись.

— Так Ратибор и дальше странствовать пошёл, — рассказывали обозники.

— А куда он оттуда пошёл?

— Дык… на восток вроде.

— А разве не на север? Искать что-то.

— Город, кажись… Или возлюбленную…

— Вот же его с пути то сбило! Не туда он забрёл, а любимая его здесь, в лесной глуши.

— Видать, он вина перепил.

Глафира повторно всплеснула руками.

— Пойду Марфу обрадую, — выкрикнула она и умчалась прочь из таверны.

— Какая хорошая женщина, — осторожно сказал Прохор, шумно сглотнув. — Деятельная какая.

— Очень, — согласился я.

О том, как Ратибор полтора дня прятался на сеновале и уходил тайком с обозом, чтобы Марфа не отыскала, я рассказывать никому не собирался.

В зал примчалась Дарья.