— Пойдём, повар. Разговор есть.

Чувствую, сейчас, как и Сергей буду краснеть и бледнеть.

За неимением лучших вариантов, отправились ко мне в комнату. И вот чудо, несмотря на то внимание которое обычно концентрирует на себе Айвен, наш уход остался будто незамеченным. Мужики продолжали сплетничать, а на нас и не поглядели. Ушёл кто-то и ладно.

Каморка у меня была тесная, но своя. Айвен вошёл, окинул комнатёнку одним цепким взглядом и прислонился к стене у окна, сложив руки на груди.

— Ты изменился, — сказал он без предисловий. — И я не про то, что раздался в плечах. Ты стал сильнее. Набрался опыта. И ранг поднял. Первый, если не ошибаюсь.

Я осторожно кивнул.

— Значит не ошибся. Любопытно, как ты с нулевого переходил, но не об этом сейчас.

— Откуда вы всё знаете? — не удержался я

— Я много чего знаю, — спокойно ответил он. — Работа такая. — Уголок рта у него чуть дрогнул. — Я ведь обещал тебе рассказать кое-что. Вот, выполняю обещание. А ты слушай.

Он помолчал, подбирая слова.

— Как ты уже понял, ты не один такой в этом мире, Макс. До тебя и другие попадали невесть откуда в чужое тело, в чужой мир, и выживали здесь, как могли. — Он покачал головой. — Таких, как ты, пришельцев из других миров, в этих землях немало. Куда больше, чем ты можешь представить. Про некоторых и не поймёшь, кто да откуда, и только через время удаётся добраться до правды.

Я молчал, боясь спугнуть это откровение. А у самого аж дыхание перехватило.

— Уверен, испытание тебе досталось не из лёгких, — продолжал он. — Но как вижу, ты справился, ну или уже почти справился. Это многое о тебе говорит, потому что тех, кто вдруг ни с того ни с сего умер на месте, или растаял, будто и не было, куда больше. Сам понимаешь, для человека простого, очнуться и увидеть… вот это всё — то еще испытание. Грязь, кровь, несправедливость инквизиция, что жжёт живых людей. Зажравшиеся бароны чего только стоят… — Он посмотрел на меня. — И все, такие как ты, поначалу просто выживают. Выгрызают своё место под солнцем, зубами и когтями, потому что иначе тут не выжить. Вот только этим всё не заканчивается. Потом вдруг приходит осознание, что выжить это не конец, сила продолжает расти, превращаясь в могущество. А потом вдруг появляется и власть…

Он сделал паузу.

— С большинством таких пришельцев, почти всегда случалась странная штука. Оказывалось, что им не всё равно. Что мир, в который их бросили, он теперь и их мир тоже. Ведь другого теперь не будет. И раз уж жить в нём всё равно придётся, то почему бы не сделать его чуть более… — он поискал слово, — удобным. Красивым. Таким, чтобы не тошнило. Если можешь сделать, то почему не сделать, не правда ли?

Я поймал себя на том, что он сейчас описывает ровно то, чего я и сам в последнее время хотел. Чтобы было не просто сытно, а хорошо. Чтобы было куда людям тянуться.

Тем временем пауза затянулась. Айвен испытующе глядел на меня, ожидая реакции.

— Думаю есть и те, кто силой злоупотребляет, и действует совсем не на благо…

— Такие тоже есть, но живут они не долго. Баланс нужно соблюдать. Да и мир тогда становится совсем не таким приятным. Есть те, — Айвен понизил голос, — кто этим занимается. Тихо, без вывесок. Понемногу, где можно, подталкивают этот мир в нужную сторону.

— Организация, — хмыкнул я.

— Называй как хочешь. Главное другое.

Он оттолкнулся от стены и подошёл ближе.

— Ты, Макс, вот что, набирайся сил, опыта. Делай то, что делаешь, строй, готовь, учи людей, поднимай эту свою глушь. Покажи себя. Проявись по-настоящему. — Он смотрел мне прямо в глаза. — А на тебя посмотрят, что ты за человек и что ты сделаешь, когда у тебя будут развязаны руки. А потом будет другой разговор, ужене намёками, а по делу.

— А вы? — не удержался я. — Вы сами-то… из этой организации? Вы такой же, как я?

Айвен посмотрел на меня долгим взглядом.

— Слишком много вопросов за один вечер, — сказал он наконец. — Скажу так. Есть люди, которые занимаются многим. А я человек непростой. Вот и всё, что тебе пока нужно знать.

И по тому, как он это сказал, стало ясно, что больше он не скажет. А мне остаётся лишь додумывать и гадать мучаясь бессонницей. Всё же, страшный человек этот Айвен.

Диалог явно был закончен, но Айвен вдруг замолчал на полуслове, будто прислушался к чему-то, и медленно повернул голову, в дальний угол комнаты, где у меня была свалена дорожная сумка и кое-какой скарб.

— А что это там? — спросил он негромко.

— Где? — не понял я.

— Там. — Он кивнул в угол.

— Да ничего. Мои вещи.

— Могу я взглянуть?

Я хотел было сказать, что вещи как вещи, смотреть не на что, но Айвен не ждал ответа. Он шагнул в угол, присел и откинул сумку в сторону.

Под ней лежала стопка книг. А на книгах шкатулка.

Небольшая, резная, потемневшая от времени, с узором, который скручивался в спирали, расходился ветками и снова сходился. Я столько раз водил по этому узору пальцем, что знал его наизусть, и в темноте, и с закрытыми глазами.

— А это что? — спросил Айвен, не касаясь её.

— Это… — я сглотнул. — Это от матери осталось. Единственная память.

Он молчал, и мне отчего-то захотелось рассказать историю Макса.

— Отца моего Фёдором звали, — сказал я. — Мать, Надеждой. У дом был, в Заречье. Отец однажды ушёл и не вернулся. А мать… — Я перевёл дух. — Мать после этого будто надломилась. Ходила по дому, разговаривала сама с собой. Перестала есть. Кричала по ночам, что видит его, что он её зовёт. Люди решили, что она одержимая. Продала, мол, душу демону. А тут как раз проезжал инквизитор из Культа Солнца. Заперся с ней, сказал, что вылечит. А потом вышел и объявил, что одержимость подтвердилась. И провёл… очищение огнём.

Я замолчал. В горле стояло знакомое, тугое.

— Я в тот огонь кидался, — тихо добавил я. — Вытащить хотел. Не дали. Решили, что и я порчен. Избили. Если б Виктор тогда не вступился, то забили бы насмерть. А от дома ничего и не осталось. Одна вот эта шкатулка. Уцелела на пожарище.

Айвен слушал, не перебивая. Лицо у него оставалось спокойным, но глаза потемнели.

— Значит, под конец вела себя будто одержимая, — проговорил он, потерев висок. — А после пожара ты нашёл вот эту вещицу. Целую, без единой отметины да подпалины. На пепелище, где сгорело всё.

— Ну да, — сказал я растерянно.

Он помолчал. А потом спросил, вроде бы невзначай, но я сразу почуял, что вопрос не праздный:

— А тебе голоса никакие не мерещатся, Макс? Никто тебя не зовёт? Не предлагает ничего?

И вот тут я замялся.

Как ему ответить? Про систему я рассказывать не собирался, это моё и только моё. Да и не подходило оно под вопрос. Система меня никуда не зовёт и ничего не предлагает по-доброму. Она требует. Это разные вещи.

— Голосов не слышу, — сказал я ровно.

Айвен посмотрел на меня так, будто взвешивал ответ. Потом кивнул.

— Знаешь что, Макс. — Он выпрямился. — Избавься от неё. Лучше сожги. И чем скорее, тем лучше.

— Что?

— Относительно смерти твоей матери у меня к инквизиции много вопросов, — жёстко сказал он. — Очень много. И их я тоже однажды задам. Но эта шкатулка — не так проста, как кажется. Сожги её. Лучше при мне, чтобы я проконтролировал.

— Я не понимаю, — я даже привстал. — Это ведь память о матери. Единственная.

— Это проклятая вещь, — тихо и твёрдо сказал Айвен. — Она способна свести с ума кого угодно. Удивительно, что она до сих пор не взялась за тебя. И это не та память, которую следует хранить. Кто знает, может это и есть причина, по которой всё вышло так.

Я стоял и смотрел на него, и внутри всё холодело.

— Это… опасно?

— Да. Для людей — очень опасно. — Он помолчал. — А ещё, Макс… в ней что-то заключено. Я это чувствую, как чувствую сквозняк из щели. Кажется, в ней томится душа. И её нужно отпустить.

Он шагнул к двери.

— Если тебе нужно с ней проститься, простись. это дело понятное. Но решение прими до моего отъезда.