Город внушал уважение. Нечто похожее я видел в своём мире в Пскове. Правда, там не так много осталось построек тех времён.

Город начинался с толстых каменных стен, высотой метров в десять. В стене зачастили башни с островерхими крышами.

Вера подобралась, выпрямилась в седле.

— Выглядит, как столица, — сказала она.

Владислав лишь усмехнулся.

Я же глядел во все глаза.

Я такого совсем не ожидал. Думал, встречу здесь деревянные постройки из брёвен, терема, а тут целый кремль.

— Вон там, за торговой площадью, дом отца, — тихо сказала Вера, и голос у неё чуть подрагивал. — В голове всё мутно, но я, кажется, его узнаю. Вот ведь. Чужая память, а щемит, как своя.

А потом мы въехали в ворота, и очарование малость подвяло. Потому что красота красотой, а средневековье никуда не делось. По узким улочкам люди и телеги месили грязь. Зажиточные горожане перескакивали лужи по хлипким мосткам.

Я поморщился и мысленно сделал зарубку. Когда доберусь до этого города, первое, что я тут построю, это нормальную канаву с уклоном. А уже потом всё остальное.

Георгий встретил нас на пороге большого каменного дома и, завидев Веру, забыл обо всём на свете.

Он слетел с крыльца с прытью, какой от него никто не ожидал, сгрёб дочь в охапку и застыл, зажмурившись.

— Доченька. Вернулась, — бормотал он куда-то ей в макушку. — А я уж боялся, что забыла старика.

Вера неловко похлопывала его по широкой спине. Она всё так же его плохо помнила. Но что-то в ней всё же дрогнуло, то ли память тела, то ли просто живое тепло этих крепких отцовских рук, и глаза у неё подозрительно заблестели.

Меня Георгий тоже узнал. Облапил, оглядел, снова облапил.

— И ты тут! Вот уж не ожидал! — гудел он. — Ты её, значит, довёз и сам приехал. Ну заходите, заходите, гости дорогие. Сейчас стол накроем, такой, что ломиться будет!

Потом они обнялись с Владиславом.

— Знал бы, что так выйдет, не бросил бы тебя, дружище.

— А кто ж знал-то? — махнул рукой Георгий. — Главное, что сами целы, а что было, быльём поросло. Парней только жалко.

Стол и правда накрыли богатый. Слуги принялись уставлять его блюдами. Первыми принесли жареную птицу, соленья, закуски всякие. Георгий пообещал, что сейчас еще горячего принесут. По местным меркам пир на весь мир.

Владислав обошёл стол кругом, заложив руки за спину. Придирчиво оглядел каждое блюдо. Понюхал птицу. Поковырял пальцем птичий бок. И скорбно вздохнул.

— Георгий, — сказал он с бесконечной печалью в голосе, — дружище, обожди-ка ты стол заставлять.

Георгий опешил:

— Чем не угодил? Повара лучшие в городе!

— Вот именно, что лучшие в городе, — Владислав поднял палец. — А у нас тут, — он кивнул на меня, — лучший в Североземье. Чего ж мы будем это есть, когда вон он стоит? — Владислав повернулся ко мне и махнул рукой в сторону кухни с видом вельможи, отправляющего войско в бой.

— Ну что ж, Макс, воля таких гостей для меня закон. Тем более, что я и правда соскучился по твоей стряпне.

Я от такого поворота аж застыл. Вообще-то, надеялся хоть чуть-чуть передохнуть.

— Макс, есть охота, — прогудел Владислав. — Иди готовь. Негоже тебе чужую стряпню жевать, когда ты сам кого хочешь за пояс заткнёшь.

Я только хмыкнул. Вот зараза! Привык к моим харчам, теперь командует.

— Да я вроде как в гостях, — заметил я. — Гостю готовить не положено.

— Тебе положено, — отрезал Владислав. — Ты не гость. Ты достояние.

Спорить было бесполезно. Да и, чего греха таить, самому хотелось. Руки давно чесались приготовить что-то на нормальной большой кухне.

Георгиевы повара, оттеснённые от печей, сперва глядели на меня волками. А через полчаса уже заглядывали через плечо, забыв про обиду, и тихо охали, когда я пускал в ход свой арсенал, накопленный в голове. Да и приправы, привезённые мной, они так и пожирали взглядами. Я не выпендривался. Просто сделал то, что умею: мясо, от которого текут слюни, подливу с кислинкой и дымком, от которой можно потерять сознание, и на сладкое печёные яблоки с мёдом и той самой чи-аньской корицей, которые заставляют воспарить в небеса. Мелочь по сути.

Но это была только первая партия. Кухня у Георгия была богатая на запасы, а я изголодался по настоящей кухне, и взялся за рыбу. Тут была стерлядь, щука и осётр. Ну сейчас я им устрою…

То и дело из-за моей спины слышались вздохи поваров: «А так разве можно?».

Так нужно! Только я не комментировал.

Поставил выпекаться рыбу, замариновал перепёлок и, раздав указания поварам, отправился в зал с первой партией.

Когда я вынес всё это в залу, за столом стало тихо.

А потом Георгий попробовал, зажмурился и застонал.

— Это что ж такое? — простонал он с набитым ртом. — Да я такого отродясь… Вера! Вера, ты пробовала⁈ Да за такое и состояние отдать не жалко!

Он ел и причитал, ел и причитал. И так это было искренне, так по-детски жадно, что я поймал себя на глупой гордой улыбке. Ради вот таких рож, в общем-то, я когда-то и пошёл в своё ремесло. Ещё в той, прошлой жизни.

Слух о том, что у Георгия объявился чудо-повар, разлетелся по Белогорью до того, как мы доели.

Под вечер в дом пожаловал важный гость. Дородный боярин Евстигнеев. В шубе да в шапке с меховой опушкой, из тех, кто привык, что перед ним расступаются. Следом за ним еще пара гостей чуть менее важных, но не менее гордых.

Евстигнеев прошёл в залу, повёл носом на остатки моей стряпни и прищурился.

— Так это правда? — пробасил он. — Не тот ли это повар, о котором нынче весь край судачит? Про которого бард по трактам поёт? Чудо-суп, дева, рогатень одной рукой, то да сё.

Я насторожился.

— Какой ещё бард?

— Как какой! — Боярин всплеснул руками. — Да тут в кабаке на нижней улице один такой с лютней сидит третий день, опустошает винные запасы, и всё поёт, поёт. Про повара из глуши, что беду в счастье обратил. Пол-Белогорья уже наизусть выучило. Эй! — Он обернулся к слуге. — Сбегай-ка, приведи этого горе-музыканта. Пущай при хозяине споёт, а то заливает, может, почём зря.

Слуга умчался. А я уже всё понял, и внутри аж всё сжалось. Неужто мир настолько тесен?

Через четверть часа, когда бояре смели половину наготовленного и принесённого со второй партией, дверь распахнулась, и в залу, слегка пошатываясь, с неизменной лютней наперевес, ввалился Ратибор.

Всё такой же: тощий, патлатый, с хитрыми блестящими глазами и с ни разу не битой физиономией, потому что он от всех тумаков судьбы ловко уворачивался, да еще и с песней. Он обвёл залу мутным взглядом, зацепился за меня, моргнул раз, другой.

А потом его лицо расплылось в такой счастливой, такой искренней улыбке, что я и сам не выдержал, вскочил ему навстречу.

— Макс! — заорал он на весь дом и кинулся обниматься, забренчав лютней. — Братец! Сам приехал! Живой! Да песню про тебя весь край поёт, так всем полюбилась! Я так старейшиной стану и без всяких древних городов!

— Слыхал уже, — проворчал я, хлопая его по костлявой спине. — Ты про меня таких небылиц насочинял, что люди теперь приезжают лишь бы поглазеть.

— А чего? Всё по правде же было! — Ратибор отстранился, прижал руку к груди, оскорблённый в лучших чувствах. — Ну, почти всё. Я чуть приукрасил. Самую малость. Для рифмы, — Он понизил голос и заговорщицки оглянулся. — Слушай, а Марфа… Марфа не с тобой, нет? Не приехала?

— В Лесной сказке твоя Марфа, — успокоил я. — Платье, говорят, свадебное дошила.

Ратибора передёрнуло.

— Вот поэтому я и в Белогорье, — трагическим шёпотом сообщил он. — Чем дальше от её свадебного платья, тем крепче мой сон и чище моё искусство. Ты только не говори ей, где я. Бард должен быть вольным, как ветер, а не как собака на цепи.

Я вспомнил ту самую будку с вывеской «Сбежавший пустобрёх», которую Марфа в сердцах назвала в его честь, и едва не рассмеялся. Но рассказывать ему не стал.

А Ратибор уже настраивал лютню и сиял, предвкушая благодарную публику. И тут он грянул свою песню.