Сделав несколько маленьких глотков вина, решаю коснуться причины моего визита.

— Скажите, господа, что вы знаете об эфире?

Паллас и Карамышев переглянулись.

— Об эфире, ваше сиятельство? — переспросил немец. — Речь о серном эфире?

— О нём самом, — киваю в ответ, хотя не слышал такого названия.

— Эфир, — начал учёный неторопливо, — это летучая жидкость, легко воспламеняющаяся, с резким запахом. Получают её, воздействуя на винный спирт крепкой купоросной кислотой. При перегонке образуется прозрачная жидкость, которая кипит уже от малого тепла.

Ответ меня несказанно удивил. Я думал, что эфир в этом времени изучен плохо. Просто этот момент был упущен при составлении проектов по внедрению технологий из будущего. Как-то меня больше заботили другие медицинские вопросы. Зато, глядя на операции, проводимые врачами без наркоза, вернее, напоив раненного спиртом, сразу вспомнился Пирогов и его героическая деятельность в Севастополе. Вот такие выверты памяти. Про морфий помнил, а предтечу общей анестезии — нет.

Удивляться будем потом. Сейчас надо вникнуть в детали. Может, мы говорим о разных веществах.

— И что же? Эфир уже используют как обезболивающее средство при хирургических операциях?

Паллас и Карамышев снова переглянулись, но на этот раз не скрывая удивления.

— Интересная мысль, ваше сиятельство. Но я не припомню подобных новостей, — произнёс Александр. — Хочу вас уведомить, что эфир известен очень давно. И открывали многократно разные учёные в разное время. История гласит, что первыми были арабские алхимики X века. Способ магометан заимствовали венецианцы. А уже потом это неоднократно делали европейские химики.

— Это как?

— Очень просто, — поддержал коллегу Паллас. — Есть у химии такая особенность. Одно и то же вещество могут открыть сразу несколько человек независимо друг от друга. С эфиром именно это и произошло. Причём все естествоиспытатели изначально искали другие элементы. Открытие эфира стало побочным эффектом. Но никто пока не нашёл правильного применения этому веществу.

Немец сделал паузу, сделал глоток глинтвейна и продолжил:

— Официальным открывателем серного эфира ныне считается англичанин Исаак Ньютон. В своих лабораторных записях он описал получение эфира.

— Ньютон? — не скрываю удивления. — Тот самый, что открыл закон тяготения?

— Именно так, ваше сиятельство, — подтвердил собеседник. — Однако он не придал веществу особого значения. А вот название веществу придумал немецкий химик Август Фробениус. Он изучал эфир, получив его по методу Ньютона. Но на этом мои знания об эфире заканчиваются.

— Вы смогли бы произвести вещество, если я предоставлю нужные ингредиенты? — спрашиваю с затаённой надеждой.

Насколько я понял, для изготовления вещества необходимы спирт и серная кислота.

Немец замялся, зато русский учёный порадовал меня ответом:

— В этом нет ничего сложного. Скажу больше, у меня есть необходимые ингредиенты. Но лучше их пополнить.

— Пишите список, гонец выедет в Москву завтра же, — произношу, с трудом скрывая напряжение.

— Но зачем вам этот бесполезный продукт? — Александр удивил меня вопросом. — Кто-то из французов предлагал использовать эфир для уменьшения боли при лечении зубов.

— И какой результат?

— Печальный. Пациент умер, иные отравились, — развёл руками Карамышев. — Но сам факт примечателен. То есть мысль об обезболивании уже приходила в голову учёным. Однако подобные опыты давно забросили, признав опасными.

Так это замечательно! Не смерть людей, а забытьё, которому подвергся эфир. Значит, мы будем первопроходцами и начнём спасать тысячи жизней. Заодно выведем русскую врачебную школу, особенно хирургическую, на совершенно новый уровень.

— Антип, сейчас же позови Алексея Онуфриева и Степана Кишкова. Живо.

Слуга выбежал из комнаты, чтобы позвать наших эскулапов. Паллас и Карамышев снова переглянулись, но промолчали. В ожидании врачей мы просто пили глинтвейн, обсудив сроки и количество эфира, который можно произвести в крепостной лаборатории. Минут через десять открылась дверь, в помещение вошли оба лекаря. Невысокий, коренастый Онуфриев и высокий, но сутулый Кишков.

— Звали, ваше сиятельство? — спросил Алексей, изобразив с коллегой лёгкий поклон.

— Звал, — киваю в ответ и указываю на стулья. — Проходите. Садитесь. Разговор у нас серьёзный. Антип, сделай глинтвейн на всю компанию.

Врачи заняли стулья, не скрывая удивления. Работы у них хватает. Народу в крепости немало, поэтому госпиталь не пустует.

— Раз все в сборе, то начнём. У меня есть мысль испытать эфир для обезболивания при хирургических операциях. И нам предстоит обсудить, как это сделать.

— Эфир? — переспросил Онуфриев. — Никогда не слышал о таком способе.

Собираюсь с мыслями и выкладываю всё, что смог вспомнить об эфире. Всё-таки в прошлом мне приходилось немало читать различной литературы. Получилось сумбурно, а сам способ пришлось выдать за идею моего сокурсника по Лейдену. Не знаю, насколько присутствующие поверили в мифического голландского гения. Зато сам способ их заинтересовал. Правда, меня забросали вопросами, но вроде удалось отбрехаться.

— Позвольте, ваше сиятельство, — произнёс Карамышев, сверкая глазами. — Я всё-таки доктор медицины. Поэтому прошу передать этот проект мне. Эфир мы быстро получим, а далее уже будем определять дозу. Предлагаю использовать его только для сильно раненных, у кого фактически нет шансов на выживание.

Следующие минут десять Александр обсуждал с врачами технические детали. А вот Паллас мрачнел прямо на глазах. Получается, его уже второй раз обходят, отдав условный грант русскому коллеге.

Впрочем, я предвидел такое развитие ситуации, поэтому кивнул Антипу.

Слуга тут же положил на стол холстину и развернул её. По комнате сразу разнёсся горьковатый аромат. Присутствующие недоумённо уставились на коричневый липкий кусок непонятного вещества.

Впрочем, учёные сразу подтвердили свой статус.

— Опиум, — произнёс обычно молчаливый Кишков. — Учитель делает из него обезболивающую настойку. Однако она помогает не всегда. Часто пациенты чувствуют боль, а иногда умирают. Да и мало у нас этого продукта, господин ван дер Хек использует его только в особых случаях.

Оно и понятно. Продукт достаточно редкий. Хотя настойку фламандец сварганил достаточно быстро. Зато здесь с этим делом раздолье. Мне привезли из Бухары чуть ли не полкило продукта. Денег, конечно, срубили, но для дела не жалко.

— У вас же есть рецепт? — после кивка Степана поворачиваюсь к Палласу. — Предлагаю вам второй, не менее важный проект. Сначала мне нужна обезболивающая настойка, употребляемая внутрь, но хорошего качества. Благо нам есть на ком её испытывать. А затем надо произвести раствор, который можно вводить под кожу. Более или менее верный способ я опишу. Но далее вы сами. Спешка без надобности. И вы можете рассчитывать на любые ресурсы. Главное, добиться результата. Я точно знаю, что такую жидкость можно произвести.

Чего-то я увлёкся объяснениями и не заметил повисшего в комнате молчания. Надо всё-таки фильтровать выражения. Это для меня анестезирующий укол норма. Здесь же такие вещи прозвучат как фантастика или колдовство. Скорее второе. Хотя с людьми науки проще.

— Вы хотите вводить обезболивающее средство под кожу, как прививку от оспы? — Кишков снова задал вопрос и сам на него ответил: — Любопытная идея. При таком способе можно делать лёгкие операции. Например, удалять гнойники или зашивать раны. Однако сложно обезболить большую площадь кожи. Придётся буквально обколоть всю рану. Нужно думать и пробовать. Пока всё видится мне весьма сырым.

Молодой доктор продолжает меня сегодня удивлять и одновременно радовать. Чую, что его ждёт большое будущее.

— Возьмётесь? — вопросительно смотрю на Палласа.

Пётр Семёнович быстро закивал головой, растеряв всю свою серьёзность.

— Только пообещайте, потом показать весь проект. Мне кажется, что вы недоговариваете и уже знаете, как использовать вещество.